Лэ о Лейтиан

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Лэ о Лейтиан » Библиотека » Произведения по Толкину, юмор и не только


Произведения по Толкину, юмор и не только

Сообщений 31 страница 55 из 55

31

nolofinve
Мать Феанорингов

По окончании Войны Гнева двое уцелевших сыновей Феанаро пришли к полководцу валинорского войска майя Эонвэ требовать, чтобы отдал он им Сильмариллы из короны Моргота, дабы исполнена была Клятва. Но отказал им в этом Эонвэ, предложив взамен явиться в Амане на суд Валар. С тем и покинули Феаноринги лагерь победителей, а многие эльдар смотрели им вслед гневно, называя братоубийцами и преступниками.
  Был в то время среди эльфов войска лорда Арафинвэ некий Нолдо. Всю войну бился он отважно в первых рядах воинства, за что заслужил вознаграждение от самого Эонвэ. Когда же посланник Эонве, эльф из Ваниар, спросил про имя воина, то тот ответил негромко: 
  - Умбарто имя мое...
  Странным показалось Ваниа, что такой храбрец зовется Обреченным, но мало ли чего не бывает на свете.
  Этот же Умбарто старался держаться подальше и от лорда Эонве, и от лорда Арафинвэ. Шел он вместе с отрядом Нолдор, которые видимо его оберегали от слишком пристальных взоров начальствующих лиц. Однако в тот день, когда Эонве говорил с сыновьями Феанаро, некоторые из эльфов видели Умбарто плачущим так горько, будто потерял он кого-то из близких или родичей.
  Вечером того же дня лорд Эонвэ пировал у лорда Арафинвэ, предводителя Нолдор. И только слуги-Ваниар увидели, как подошла к его шатру высокая эллет.
  Говорили потом эти эльдар, что показалась им она прекраснее зари. Багряное бархатное платье было на ней, расшитое золотом по подолу и рукавам, а сверху наброшен темносиний плащ с капюшоном, который затенял лицо. Глаза красавицы сияли звездным светом, а прядь волос, выскользнувшая из-под капюшона, напоминала первый луч Анары на еще темном небосводе.
  И сказала сия эллет обомлевшим слугам лорда Эонвэ:
  - Пригласил меня к себе лорд, и велел дождаться в шатре своего прибытия.
  Хотя никогда доселе не приходили к суровому вождю валинорского воинства ни жены, ни девы, слуги и не подумали ослушаться, настолько властно говорила с ними эльфийка. Пропустили они ее в самое сердце шатра, где рядом с ложем полководца стоял ларец, скрывавший Сильмариллы.
  Когда же лорд Эонвэ вернулся со званого пира, то увидел он возле своего ложа небрежно сброшенное багряное платье с золотым шитьем. И пустое место вместо ларца. Задняя же стенка шатра была распорота ножом.
  Расспросивши челядь, страшно разгневался полководец.
  - Высокая и рыжеволосая? С сияющим взглядом? О, неразумные эльдар, неужто вы не могли отличить воина от хрупкой девушки? Ибо старший сын Феанаро обманом завладел Сильмариллами у вас на глазах.
  Один из Ваниар осмелился возразить:
  - Слышали мы, что Нэльяфинвэ Феанариону сын Нолофинвэ отсек кисть руки, освобождая того из ангбандского плена... У леди же обе руки были на месте.
  Но сказал лорд, что они не только глупцы, но и слепцы и начал снаряжать погоню.
  Передовым заставам приказ остановить похитителя был передан по осанвэ. Но как раз за мгновение до того через последнюю заставу проехал всадник в синем плаще, который сказался посланником лорда Эонвэ к королю Нолдор-изгнанников Эрейниону.
  Среди стражей заставы были синдарские лучники Элуред и Элухил, сыновья Диора Аданэделя, последнего правителя Дориата. В свое время разгневанные воины одного из погибших в Дориате сыновей Феанаро, оставили их - тогда малых детей - в лесу одних, пылая местью за своего лорда. Но братья выжили, и теперь служили в валинорском войске, желая после войны отбыть за море, где уже пребывала их сестра Эльвинг.
  Услышав разумом приказ задерживать всех подозрительных лиц, братья поглядели вслед удаляющемуся всаднику, и эльфийским взором разглядели рыжие пряди волос, выбившиеся из-под сбившегося капюшона.
  - Братоубийца! - крикнули Синдар и выстрелили из луков...
  Но лишь приник к шее коня всадник, и вскоре исчез из виду. Хотя братья были уверены, что по крайней мере одна стрела попала в цель.
  Еще через два дня Майя Эонвэ прибыл в лагерь Нолдор-изгнанников.
  Король Эрейнион встретил высокого гостя одетым в черное и с распущенными волосами. Когда же Эонвэ потребовал сказать ему, где пребывают ныне Феаноринги, то сын Финдекано ответствовал:
  - Я сам отведу вас к ним...
  Возле одного из шатров сидели двое юных эльфов, похожих друг на друга как две капли росы. Они также были одеты в траур, равно, как и третий эльда - темноволосый сероглазый Нолдо.
  - Эллерондэ, - окликнул одного из близнецов Эрейнион, - ну что?
  - Все также, - тихо ответил юноша, - ни я, ни брат, ни Тьелпэ не можем уговорить их начать церемонию погребения...
  - Лорд Эонвэ, - сказал сын Финдекано, - хочет видеть твоего названого отца...
  Эллерондэ встал и склонился перед майя. Затем провел его внутрь шатра.
  И застыл на месте полководец, а гнев его уступил место жалости и скорби.
  На ложе, воздвигнутом из связанных вместе копий, лежала мертвая эллет, одетая в коротковатое для ее роста платье из серебристой парчи. Медно-рыжие волосы ее разметались по плащу, укрывавшему ложе.
  Кто-то одел ей на голову тяжелый мужской венец из черненого серебра. В венец были вставлены звездные камни - по одному с каждой стороны. Выемка посередине оставалась пустой.
  И майя вспомнил, что этот венец носил лорд Феанаро - до того, как его сослали в Форменос.
  По обе стороны ложа сидели Феаноринги - рыжеволосый Нэльяфинвэ и брат его Канафинвэ. Они держали руки мертвой: Нэльяфинвэ в единственной руке, Канафинвэ в обеих ладонях.
  Братья не шевельнулись... Они не видели ничего, кроме лица матери в сияющем звездном свете. Нерданэль не отличалась особой красотой, но сейчас она была прекрасна как Валиэ... И Эонвэ понял, что она успела обнять сыновей и умерла умиротворенной. Глашатай Манвэ Сулимо молча повернулся и вышел из шатра. Он плакал...

0

32

Истарни
Конец погони

Так случилось, что я не люблю клятв – может быть, потому, что столкнулся с одной из них очень давно и в очень нежном возрасте. Как бы скоро не взрослели дети, шесть лет – это детство даже по человеческим меркам. Не рано ли? – спросите.
Не рано. В самый раз.
Моим отцом был Эарендел, ставший вестником и Звездой Надежды, моей матерью – Эльвинг Белая из рода Лютиэн. Мой старший брат стал королем Людей…Но это все случилось потом.
Мы были рождены в Гаванях Сириона, но гавани давно стали морем. И сам город, и березовые леса вокруг, и нагорье к северу – все поглотили волны, когда-то послушно бившиеся о белые причалы у наших ног.
А в том городе… Легенды о нашем отце – смелом мореходе, которого мы не помнили, но любили по маминым рассказам и каждый день ждали обратно; мама – гордая королева со Звездинкой на груди, нежная, ласковая мама, принцесса волшебной сказки нашего детства. Нянюшка Исильвен, - мы любили ее нежно, но все время старались сбежать из-под ее опеки… Игры в прятки, пускание корабликов в холодных ручьях, наша беготня с деревянными мечами… Родной дом: белый камень Гаваней, голубое море у причала, белые паруса на голубом…
Мы росли, зная, что когда-нибудь оставим его. По рассказам взрослых мы хорошо усвоили, что такое орки, и что такое война, и что когда-нибудь орки придут на наш город войной. Тогда мы уйдем, убежим так далеко, что неизвестно, где кончится бегство, - так говорила мама. Одно из первых воспоминаний – она держит нас на руках, мы прячем носы в ее волосы и сквозь их серебристую завесу слышим: «когда-нибудь мы уедем далеко-далеко…» - «Почему уедем?» - «Вернется отец и увезет нас далеко, в мирную землю…» - «А зачем уезжать?» - «Здесь неспокойно, милые, сюда могут прийти враги, а в другой земле они не найдут нас». - «А давай мы победим врагов и останемся здесь!», - предлагает брат. Мама смеется: «герои мои маленькие!»
Мы ни разу не видели орков и представляли их совершеннейшими страшилищами. Но когда-нибудь – это мы знали твердо – когда-нибудь вернется из морских странствий наш отец на своем белопарусном корабле и уведет нас всех в лучшие, счастливые земли, и там-то мама больше не будет бояться. А пока она не уставала напоминать нам о неизбежном бегстве, которое случится когда-нибудь. «Когда-нибудь, не сейчас», - думали мы и через минуту забывали об этом, потому что детство не думает о будущем.

Та история началось с четверых чужаков, появившихся в Гаванях разгар весны. Мы видели, как они уезжали прочь: четверо всадников в багровом и черном, рядом с каждым - конники городской стражи в сером и голубом. Точно под нашим окном предводитель чужаков обернулся, оглядел маленькую площадь белого камня, прихотливые узоры на карнизах, балконы в белых и розовых цветах, - и сказал сквозь зубы что-то хлесткое сопровождавшим его. Сказал – и отвернулся, и они уехали прочь, ни разу не оглянувшись и не взглянув по сторонам; за ними плыло тягучее молчание. Красивые, но чужие, странно не подходившие к воздуху Гаваней, и дело здесь не в расцветке плащей: все в них, от гордо поднятых голов до перестука подков их коней, отдавало чем-то отталкивающим. Отдавало враждой.
Вечером того же дня к нам пришла мама, бледная, очень взволнованная, и, кинувшись ее обнимать, я заметил, что щеки ее мокры. Отпустила нас, громко выдохнула, на секунду закрыла глаза и сказала, что время пришло, пора и уезжать: «Скоро начнется ваше первое плаванье - к Кирдану, на Балар, в мирную землю». Мы смекнули, что это неожиданное известие как-то было связано с сегодняшними чужаками, и сразу загорелись узнать, почему вдруг мы должны уезжать.
-Это посольство, - ответила мама, но ответила не сразу. – Они приехали с известием, что на наш город скоро нападут.
-Орки? – вразнобой спросили мы. То, что нападать соберутся сегодняшние гости, мне и в голову не могло прийти. Чужаки были из эльдар, а во всех военных историях, которые мы наперебой выспрашивали у взрослых, всегда нападали орки, или тролли, или огненные демоны, - чудовища в безобразнейших обличьях.
Мама замерла на мгновение, прежде чем ответить:
-Нет, не орки. Просто…враги.
-Страшные?
-Страшные. Поэтому вам лучше будет на время уплыть отсюда. Далеко-далеко, на мирный остров Балар, на красивом белом корабле…
-А ты разве не отправишься с нами? – спросил я с удивлением, но без особого страха; пока грядущее путешествие представлялось слишком смутно, чтобы бояться его.
-Я приплыву позже, милые мои, - ответила мама и стала целовать нас, но между поцелуями и объятиями голос у нее дрожал: «Я приплыву позже, милые мои, приплыву, когда все закончится хорошо. А потом к нам вернется отец, и мы все уйдем в мирную землю на Западе, и никто больше никогда не потревожит нас».
-Честное слово? – спросил мой брат недоверчиво; нам совсем не понравились новости о том, что мама не отправится с нами.
-Честное слово. Обещаю вам, что все будет хорошо. Все будет хорошо, я-то знаю, милые мои, все образуется, - шептала мама, не выпуская нас из объятий, но потом чуть слышно добавила: «Завтра снарядим вас в дорогу».
Ни завтра, ни послезавтра ни один корабль не снялся с якоря. Той весной шторма были особенно жестоки: море ревело неумолчно, мутные волны бились о волнорезы, заливали пристань и норовили сорвать с якоря парусники.
Мы скоро забыли о чужаках, потому что детство знает иные, более важные забавы. Каждое утро мы с братом тащили Исильвен на берег, - искать подарков от моря, и море одаривало нас щедро, выкидывая на берег белые ракушки, или живых крабов, или поблекшие в воде деревянные бусы. Одну игру Исильвен не одобряла совсем, – подскочить к самому краю прибоя и потом с криком убегать обратно от мутно-зеленых волн выше нашего роста. Побеждал тот, кто подбежит ближе и увернется от ливня соленых брызг.
Завороженные буйством моря, мы не хотели себе другой потехи и до самого вечера не хотели уходить с берега. Но чем дольше длился шторм, тем сильнее волновалась мама. Теперь мы видели ее гораздо реже: уже с раннего утра являлись те, кому нужен был совет и указ королевы. Она уходила сразу же, не закончив завтрака или обрывая наши с ней игры. Ожерелье со Звездинкой она носила целыми днями, и это нам не очень-то нравилось: не очень удобно кидаться на шею, на которой сверкающие камни и холодный металл!
Возвращаясь от своих королевских дел поздно вечером, мама первым делом сажала нас на колени , и не отпускала долго-долго, и говорила: «Может быть, завтра вы поплывете на Балар». Наутро тот из нас, кто просыпался первым, кидался к окну и видел свинцово-серое даже под ярким солнцем море, белые буруны у причалов и волнорезов, истрепавшееся под нескончаемым ветром знамя. Мы радовались: не поплывем сегодня! - а мама боялась все сильнее.
В городе росло томительное волнение, ожидание битвы: все спешно вооружались, на площадях точили мечи и копья, молодежь упражнялась в фехтовании, и мы поневоле заразились ожиданием и по суткам не расставались со своими деревянными мечами, изрядно пугая Исильвен. Кто нападет – мы представляли себе смутно, а Исильвен уводила нас при любой попытке расспросить взрослых воинов, сама же отказывалась отвечать: мол, вы еще слишком маленькие для войны. Впрочем, мы - дети – не боялись нападения этих самых врагов (которых мы представляли себе кем-то вроде орков, такими же страшилищами). Мы были уверены, что они бросятся прочь от одного взгляда на наше воинство и будут разбиты - и удивлялись втихаря, почему мама так боится.
А за день до (но тогда я не знал, что случится на следующий день) мама, в сто пятый раз оглянувшись на штормившее море, позвала к себе Маблунга, нашего главного разведчика. Они ушли говорить в ее покои, а мы подслушивали под дверью…
Голос мамы: «Сегодня вечером отведи их в укрытие. Ты знаешь, - пещера с водопадом».
Маблунг: «Не получится. Когда угодно – только не сегодня и не завтра. Пещера совсем близко к кромке прибоя. Вы забыли – полнолуние, высокий прилив».
Долгая тишина. Мама говорит, и мы знаем, что она плачет: «Они придут уже завтра. Как ты думаешь, дети будут в безопасности здесь? Ты знаешь, что случилось с моими братьями».
Опять Маблунг: «Мы знаем, что ваши братья сгинули, но как… даже слухи не говорят об убийстве. Элрос и Элронд будут в безопасности, только если не будут выходить на улицу. К тому же, - может быть, все закончится на стенах».
И мама отвечает: «Знаешь, так нельзя говорить перед битвой, - но я не верю, что все это закончится так».
И совсем тихое шу-шу-шу, которого за закрытой дверью не разобрать, а потом быстрые шаги.
Мы с братом опрометью кидаемся от двери к лавке и принимаем сколь возможно невинный вид, но взрослые на нас даже внимания не обращают. Высоченный Маблунг, сейчас будто съежившийся, молча кланяется маме и уходит. Мама на мгновение застывает, потом спохватывается и говорит неверным голосом: «А, вот вы где. Сейчас обедать будем».
И ни слова о завтра.

Завтра началось очень рано, в серой предрассветной дымке – с маминых поцелуев, разбудивших нас. Внизу явственно слышалась суматоха сборов, но сама мама, наоборот, была очень тихая и говорила еле слышно. Звездное ожерелье сияло у нее на груди уж слишком ярко: слепило глаза и не давало толком разглядеть ее саму, и лицо ее в свете Звездинки казалось высеченным из белого камня, - неподвижным, неживым. Она подошла к нам, обняла крепко-крепко и долго не отпускала; мы, как обычно, зарылись носом в ее волосы и в теплом полусне едва слышали ее напутствия: «Вы у меня настоящие молодцы, смотрите же, сидите тихо и никуда не выходите из дома, сидите и ждите меня, а я обязательно приду. Исильвен присмотрит за вами, а потом я приду».
-Честное слово? – спросил я, полупроснувшись и не до конца осознав, что та самая битва - сегодня.
-Честное-пречестное, - сказала она и задрала голову, чтобы не пролились слезы.
-Мы победим? – спросил мой брат. На это она повела себя странно: обняла нас по очереди, отвернувшись, пробормотала «Все образуется, милый». Потом обняла еще раз, так что у меня ребра затрещали, отпустила и вышла очень быстро, не обораиваясь.

Мы остались ждать. Внизу еще сколько-то времени продолжались сборы, но скоро мы услышали, как все выходят из дому. Потом стало тихо, и от этой тишины я задремал, - чтобы потом проснуться окончательно от какого-то далекого гула.
Утро, видимо, давно наступило: сквозь ставни пробивались узкие лучи солнца. Я оглянулся и увидел, что Элрос сидит в выходной курточке, кажется, даже причесавшись, и напряженно к чему-то прислушивается. Повернулся ко мне и пробурчал недовольно:
-А, проснулся наконец. Наши там дерутся, а ты!
-Ничего я не спал, - ответил я в том же духе и уже собирался обидеться, но со стороны стен кто-то закричал долго и протяжно, и через мгновение крик оборвался - как отрезало…. Мы ринулись к окну, но ставни были закрыты наглухо – не открыть.
…Сначала мне показалось, что это не штурм, а шторм и буря идут на город, - не с моря, а с равнины, с крепостных стен. Однотонный, еле различимый гул все нарастал, и в этом гуле можно было уже различить человеческие голоса, звуки рогов и труб, глухие удары, лязг и треск. За окном кричали что-то, откуда-то совсем издалека шел лязг будто железа о железо. Сколько ни бейся, никак не удавалось раскрыть ставни. И уйти никуда не получилось бы – Элрос было выглянул из комнаты, да увидел, что в конце галереи стоит Исильвен, чуть не носом прижавшись к окну, и смотрит неотрывно.
Исильвен, - звали мы ее, - Исильвен! Что там? Скажи, как там у наших? Мы уже победили? Исильве-ен!
Она обернулась к нам раза с третьего, бросила что-то вроде «сидите-тихо-а-то-в-детской-запру» и опять приникла к окну, - кажется, ей смерти подобно было хоть на миг оторвать взгляд от того неведомого, что за этим окном происходит. Нам пришлось вернуться в комнату.
Не знаю, сколько мы так просидели в полутьме, вздрагивая от каждого шороха, терзаясь от неизвестности, пока шум, и крики, и звук ударов не докатились до самого нашего дома. Совсем близко, под нашими окнами, мы услышали команды на незнакомом языке, торопливые шаги по лестнице и почти сразу же – истошный крик Исильвен: «Не пущу, окаянец! Не пущу, говорю тебе!» - и потом плач ее, тише и уже без слов. Шаги по лестнице, скрипучие – по ступеням, гулкие – по каменному полу, стук открываемых дверей...
Мы забились в угол, вцепившись друг в друга, и ждали схватки с неведомым врагом…
Резко распахнулась дверь, и в ярком свете дня мы увидели его. Но он был эльда в боевом доспехе, а не та безобразная злобная тварь, которую мы представляли себе. Я почувствовал, как обмякли руки брата, до боли сжавшие мое плечо. Он был эльда, хотя и чужой, и нам было уже не страшно. Он был высокий, черные гладкие волосы собраны в растрепавшийся хвост, очень темные глаза на белом лице, и щеки тоже белые, только на скулах две красные точки. Он был эльда, и потому я принял его за союзника нашего в этом бою…
-А где мама? – спросил я чужака, потому что мамы не было уже слишком долго, а он (это было видно) только с поля боя.
Он отшатнулся и взглянул на нас чуть ли не с ужасом.
-Мама…вы Элронд и Элрос? Мама скоро придет, - сказал он каким-то очень хриплым, сорванным голосом, - сидите здесь, малыши, и никто вас не тронет.
От него пахло чем-то горячим, пряно-соленым, тяжелым, но в остальном он был нестрашный, и я удивился, почему так кричала на него Исильвен. Он оглядел еще раз комнату и вышел, и прикрыл за собой дверь, и мы слушали, как отдаляются и затихают его шаги. Элрос медленно, на цыпочках выглянул за дверь и поманил меня. С Исильвен случилось непонятно что, и чужой эльда ушел. И мамы не было уже давно… Невмоготу было больше ждать здесь, взаперти, не зная, что случилось с нашими и что с ней. Мы переглянулись и одновременно выскочили из комнаты, сбежали по лестнице, навалившись, вдвоем открыли тяжелую дверь…
И чуть не врезались в воинский отряд чужаков, наводнивших всю террасу у нашего дома. Все они были в багровом и черном, в шлемах с высокими алыми султанами, у всех - мечи, и было понятно, что этими мечами только что кого-то… Что этими мечами убивали, подумал я, не сразу приложив слово к ситуации. В этой толпе еще сильнее, еще гуще лез в ноздри тот пряный запах, и соленый ветер с моря не мог смыть его. Они увидели нас, и двое, в которых мы чуть не врезались, шагнули к нам, и точеные их, красивые лица так исказились и потемнели, что я понял: это – враги. Эти – и напали.
Не укладывалось в голове, что эльдар могут быть врагами, но эти – были врагами. Стало очень страшно. Мы, оторопев, вжались в стену нашего же дома и глаз не могли оторвать от чужих солдат. Короткое, резкое, непонятное слово команды - и они отступились, а сквозь толпу к нам протолкнулся тот черноволосый чужак, что заходил к нам. Кажется, он командир… Мы смотрели на него как на врага, но бежать было некуда, а его солдаты были еще страшнее. Он притянул нас за плечи и сказал по-нашему: «Тихо, тихо, вас здесь никто не тронет». Я отвернулся возможно дальше, хотелось сбросить его руку с плеча... Наша улица была пуста, на белых камнях – бурые пятна, наши из городской стражи лежали неподвижно, и я понял, что это сделали мечи чужаков. Зачем они только пришли сюда, что они сделали с нашими, что они сделали с мамой?!
…Со стороны моря кто-то закричал, и черный командир рванулся к парапету, нас, однако, не отпустив. И с террасы нашего дома, окруженные чужими солдатами, мы увидели битву. В Верхнем городе, на площади Маяка, - был шум, и множество народа, и крики боли, и лязг железа о железо, и ровно посередине площади – живая стена, ощерившаяся с двух сторон мечами; там была – битва, и ужасом несло от нее. И в этой беспорядочной, мечущейся толпе народа – нашего народа, которую теснили все ближе к домам враги, я пытался увидеть маму и не мог найти ее.
Как внезапно в этой сумятице словно звезда зажглась, будто солнечный блик отразился в зеркале слепящим светом, и по этому свету мы увидели ее. Но чужие солдаты тоже увидели ее – по площади прокатился вздох – и все одновременно, будто они были одним телом, ринулись к ней, и смяли живую стену сопротивлявшихся -
И мы увидели ее, и закричали ей «Мама, мама!»–
И она различила в шуме и лязге битвы наши детские голоса и обернулась на зов, и увидела отряд в багровом и черном у стен нашего дома, увидела стену копий и черное со звездой знамя, и увидела нас в этой толпе и черного командира у нас за спиной -
И, замерев на мгновение, закричала страшно и кинулась прочь, прямо, все дальше от нас, и у меня от страха замерло сердце, потому что она бежала не туда. Ей бы вниз, в сторону, нырнуть в арку, через Фонтанную площадь по лестнице вниз, в лабиринты Нижнего города, где ни один солдат не догнал бы ее, к пристани, к кораблю…
Но она бежала прямо. А прямо был только маяк – и край обрыва.
По дворам домов окрест площади она вырвалась за город, бежала мимо белых домов гондолимрим, бежала прямо к маяку – к краю обрыва, но там ведь нельзя спустится вниз, там высоко, и погоня бежала за ней – в отдалении, но не отставая, и первым бежал высокий, в багровом плаще чужаков, -

МАМА, ТАМ ВЫСОКО, ТАМ ЖЕ НЕЛЬЗЯ СПУСТИТЬСЯ –
Но уже маяк был у нее за спиной, и там, где она бежала, была только трава по колено – и край обрыва, куда нам строго-настрого запрещалось ходить…
И она остановилась у края. Погоня тоже остановилась – далеко от нее, но окружив ее, и бежавший первым остановился, и бросил меч на землю, и снял шлем – ярко блеснула на солнце рыжая грива, – и что-то крикнул ей. И мама отвечала рыжему чужаку, – что, мы не слышали, мы оглохли от шума битвы и собственного крика, и ее Звездинка сияла, как солнце и слепила глаза - и рыжий кричал ей, и рванулся сделать шаг вперед –
Здесь черный командир, поняв, что случится потом, попытался оттащить нас от парапета, но я успел увидеть, как мама в два шага долетела до края, взмахнула руками, как птица крыльями-
И тут меня накрыла красная тьма, и в этой тьме кричали два голоса…
Тишина. Чье-то сбившееся дыхание, чьи-то всхлипы. Я понимаю, что моя красная тьма – всего лишь плащ черного командира, и сквозь ткань светит солнце. Солнце светит. Командир чужаков накрыл меня своим плащом. А мама? Там высоко, там нельзя спуститься вниз, говорила она всегда: «упадешь-и-разобьешься». И она была на краю. И она – упала и разбилась? Так не бывает, потому что этого не может быть.
В душной тишине - голоса чужаков, фразы, междометия, выкрики на том же чужом языке, и в каждом голосе – отчаяние. Как будто они все, а не только мы, потеряли только что самое дорогое…
Из невозможной дали слышен голос брата, слабый, охрипший: «Ма-ам…»
Пальцы черного командира железом вцепились в мое плечо – не вырвешься.

Поднимается ропот на чужом языке, но слова обрываются, повисают в воздухе; слова коротки, а тишина между ними очень длинная, и все голоса чужаков звучат на один лад: отчаявшиеся, полные нерастраченной злобы.… Поднимается ропот, но черный командир утихомиривает их. То есть наверно утихомиривает: командует что-то, и отряд трогается с места, утаскивая нас за собой… Поднимается ропот на чужом языке, но слова обрываются, повисают в воздухе; слова коротки, а тишина между ними очень длинная, и все голоса чужаков звучат на один лад: отчаявшиеся, полные нерастраченной злобы.… Поднимается ропот, но черный командир утихомиривает их. То есть наверно утихомиривает: командует что-то, и отряд трогается с места, утаскивая нас за собой…
-Да как же…Да что же…Что ж вы творите, изверги, детей отпустите!
Я не сразу узнаю знакомый голос. Кричит Исильвен, и в голосе у нее слезы и ярость, которую я никак не ожидал услышать от мирной нашей, тихой и немного занудливой няни. Мелькает в голове: а этого – ты ожидал? Что враги захватят город и погонят маму в море? И что мы будем у них в руках? Я изо всех сил пытаюсь не думать о том, что будет с нами.
То ли Исильвен подошла ближе, то ли громче кричит:
-Мало вам…мало вам, что вы погубили королеву, так еще и детей…А ну, пусти!
Черный командир от этого ее крика дергается, на мгновение ослабляя хватку, и тогда я вырываюсь и бегу вниз – солнце бьет в глаза после красной тьмы, бегу подальше от них –
И оскальзываюсь на чем-то мокром, и растягиваюсь на мостовой, пропахшей той же соленой горячей гадостью, - запахом, который принесли чужаки. Опять железные руки черного командира на плечах, хоть кусай их… «Тихо, тихо», - повторяет черный, поднимая меня и держа крепко, - «тихо, тихо». А глаза у самого безумные.
Потом выпрямляется и поворачивается к Исильвен (на щеках у нее красные пятна, глаза покраснели, руки сжаты в кулаки), стоящей в двух шагах от нас. Он говорит медленно, с трудом выговаривая слова, переводя дыхание после каждой фразы:
-Слушай, аданет. Ты…ты их няня? Вот что. Дети отправятся с нами. Возьми их…я не знаю…вещи их возьми…Они будут в нашем лагере. Тебя пропустят.
Потом замирает на мгновение (только я и успеваю разглядеть белого совершенно брата, которого уже ухватил на руки какой-то солдат из чужаков), резко поворачивается и шагает прочь, так что даже на дом наш, который нашим домом уже вряд ли будет, не успеваешь оглянуться.
Чужие солдаты куда-то идут, силой забрав нас с собой, но я не разбираю давно знакомой дороги. Я смотрю по сторонам невидящими глазами, пытаясь отвлечься от тянучей пустоты внутри, от ужасной мысли, от которой хочется зареветь в голос: мама не вернется больше.… Хотя я не видел ее падения, я мог представить его: как она, взмахнув руками, летит с обрыва вниз, к смерти, навсегда оставляя нас. Это, наверно, очень больно – с такой высоты о камни. И - навсегда…Я пытался представить себе это «навсегда» и не мог представить, в голове было абсолютно пусто, и в городе было пусто и тихо, только стучали по брусчатке сапоги чужаков, и этот стук гулко отдавался во всем теле.
По улицам будто ураган прошел: дома целы, но повозки покорежены и сметены в сторону, кадки с цветами опрокинуты, и везде, куда ни посмотришь, все время натыкаешься взглядом на упавших и не спешащих подняться – чужаков в багровых плащах, воинов из городского облачения в голубом. Везде на белой мостовой – бурые пятна, в середине расплывшиеся ярко-красным. Это кровь, кровь вот их, упавших здесь, понимаю я, но как же много крови…Это сделали чужаки, думаю я, а мы не можем ответить им.
Они вышли наконец на площадь Звезды, самую большую площадь Гаваней, - но их войско заполонило ее всю. Они стоят в неплотном кругу, и с соседних улиц подходят все новые отряды. Но с краю, у дверей домов стоит городская стража и жители нашего города, - кажется, что я даже узнаю кого-то из них. Все они – и чужаки, и наши - с оружием, с обнаженными, окровавленными мечами, но мечи опущены, - будто бы никто не знает, надо ли продолжать войну. Друг с другом не говорят, просто смотрят – и от этих взглядов мороз по коже.
Сюда, кажется, и шли: отпускают нас, так что можно хотя бы стоять самим, но все равно не убежишь никуда. «Вы останетесь здесь», - говорит черный командир, не смотря на нас, высматривая кого-то. – «Ваша няня придет к вам и соберет ваши вещи». Мы отворачиваемся. Они напали на наш город и погнали маму в море. Их слишком много, чтобы убежать от них, но слушать их командира – нет уж! Даже голос его – красивый вроде голос - режет ухо, как ножом по стеклу. И, уже отходя к кому-то из своих, черный командир внезапно оборачивается и говорит: «Я – Маглор, сын Феанора».
Здесь Элрос не выдерживает, отвечает ему срывающимся злым шепотом: «Зачем нам твое имя? Ты – враг, так я и буду звать тебя!» Я дергаю брата за руку, боясь, что за эти слова черный командир – Маглор, сын Феанора - накинется на нас. Но тот лишь на мгновение медлит с ответом, и голос его очень ровен: «Все же, если кто-нибудь спросит, зачем вы здесь – вы здесь по моему распоряжению».
И уходит, но рядом с нами остаются двое часовых устрашающего вида, и вся площадь полна чужаков, и по краям этого круга выстраивается вооруженная цепь, и в средоточии этого чужого сборища – мы, и мама не придет.
Так мы сидим среди чужих солдат на чьем-то брошенном щите, и вокруг нас – приглушенный, будто сдавленный говор на чужом языке, и вокруг - взаимная, давящая на душу ненависть. (Что я чувствовал тогда? Я помню только пустоту и ужас, и слова «мама умерла и не вернется никогда», слишком страшные, чтобы пытаться осознать их).
Не хочется шевелиться, не хочется видеть никого из них. Но приходится смотреть на то, как на полукруглой нашей, веселой белой площади, что выходит на море, к белым причалам и стройным рядам кораблей, чужаки разбивают лагерь. Натягивают шатры того же багрового цвета, но потускневшего, вылинявшего, и за этим муравьиным шевеленьем чужих солдат не видно ни моря, ни белого камня домов; этому лагерю здесь не место, им здесь не место! Им здесь не место, но они пришли; и у меня в груди поднимается не испытанное доселе ни разу чувство – ненависть к тем, кто пришел врагами.
Но наш отец в плаванье, и мама в море, и мы еще слишком маленькие, чтобы прогнать их.
Когда солнце уже начинает садиться, один из часовых загоняет нас в только что поставленный шатер и застывает у двери. Внутри – полутьма, и мы не сразу понимаем, что мы в шатре не одни. В углу голова к голове лежат двое, похожие друг на друга так же, как мы с Элросом похожи друг на друга. Движимый каким-то непонятным любопытством, медленно, медленно я подхожу к ним, не в силах оторвать взгляд от застывших лиц; я трогаю щеку одного из рыжих – но щека холодна холодом камня, и по руке проходит дрожь. Они – мертвы? Мы ни разу не видели мертвецов вблизи, и то же болезненное любопытство не дает нам отойти от них, заставляет не отрываясь всматриваться в эти бледные, неподвижные и очень спокойные лица. Они выглядят очень юными, и, только приглядевшись, чуть носом не коснувшись холодной щеки, я вижу сеть мелких морщинок на их спокойных, умиротворенных лицах. Они – враги, но не получается таить на них зло. Кажется, они спят, мне даже чудится, что я слышу их дыхание, - но нет, это мы сами шумно дышим в темноте. Все время хочется подложить им под головы какую-нибудь, что ли, подушку: неудобно ведь лежать на голом полу…
Почему-то мне представляется, что и мама должна лежать так же тихо, качаясь на волнах: любимые глаза закрыты, спокойно любимое лицо в короне серебристых кудрей. Я понимаю, что это не так, что ее давно унесли мутные штормовые волны: мы выросли на берегу моря, мы знаем меру его злости во время ураганов! Но разумно думать не хочется: невозможно представить, что мы больше никогда не увидим ее.
Пошептавшись с Элросом, мы решаем пытаться вырваться из этого темного шатра, убежать отсюда так далеко, как это возможно. Но тканевые стены закреплены слишком хорошо – значит, нужно пройти через вход, мимо черной фигуры часового…Тихо, тихо я пытаюсь проскользнуть мимо него, но он оборачивается мгновенно и резко спрашивает: «Куда вы?»
Все чужаки говорят на нашем языке не так, но у этого выговор совсем чужой, незнакомый, ненавистный; знакомые слова он выговаривает как отвратительную скороговорку, будто презирая уже сам звук их.
-«Пусти! Мы к маме», - говорит мой брат смелым, даже задирающимся голосом.
«Сидите здесь! Ваша мать не придет никогда. Она умерла», - говорит он, как отрезает. У меня сразу же слезы лезут в глаза: его слова будто претворяют сегодняшний кошмар в злую реальность. Часовой выдыхает с присвистом, скалится, глядя на нас, и со злым блеском в глазах продолжает: «Помните камень в ожерелье вашей матери? Помните – звездный камень? Она умерла потому, что этот камень оказался ей дороже жизни. Дороже вас. Дороже этого города», - каждая фраза бьет по ушам, будто он гвозди забивает! - и мы съеживаемся все сильнее, - «Если бы она отдала его – миром! Если бы она не обезумела от жадности – ваш город остался бы цел. А вы – вы все – присвоили чужое сокровище. Ваша мать отдала вас за камень – пусть теперь любуется им…на морском дне, кха, кха!». Он заходится то ли в смехе, то ли в приступе кашля, и красивое, точеное, холодное его лицо его искажается так, что он становится похож на чудовище из наших кошмаров, на ту самую злую тварь, которой боялись мы –
-«Хватит!» - это входит в шатер другой чужак, видно командир, и часовой резко обрывает свой страшный смех. Еще одна фраза – приказ или распоряжение – на языке чужаков. Часовой коротко кланяется командиру и уходит, мельком и очень зло взглянув на нас. Нам остается утереть слезы – и заметить, что вошедший очень высок, и волосы у него рыжие….Тот, кто гнался за мамой!
Все у меня внутри сжимается, леденеет, так, что становится трудно дышать.
-Это ты убил ее! - кричит мой брат ненавидяще, что было сил.
Кажется мне, или рыжий вздрагивает? Нет, камень не может дрогнуть, и его серое некрасивое лицо неподвижно, и голос его звучит ровно:
-Я не убивал ее. Но я был причиной ее смерти.
От него, погнавшего маму в море, я ожидал только зла и готовился уже, что он и нам сделает что-нибудь страшное или будет говорить так же зло, как тот часовой… Но этот не трогает нас, просто стоит недвижно, и обвинения почему-то не идут с языка.
-Ты хотел убить ее? – спрашиваю я. Он – враг, но я же видел, как он бросил меч на краю обрыва…
Нет, говорил он, я не хотел убить ее.
Здесь не выдерживает Элрос: «Почему вы гнались за ней? Что ты сказал ей? Ты грозил ей? Почему она прыгнула?»
И, будто вымотавшись от череды этих вопросов, захлебывается слезами. Я и сам плачу уже давно, потому что все – страшно и непонятно, и непоправимо, хотя они в самом деле остановились и что-то кричали ей…Но зачем они гнались за ней? Что случилось, что случилось такого, что чужаки из эльдар пришли сюда с войной? Зачем они погнались за ней? И что рыжий кричал маме на краю, так что она сама решилась шагнуть с высоты в холодное море, на острые камни? У меня в горле и в носу хлюпает так, что даже говорить внятно не получается:
- П-почему, з-зачем она прыгнула? Мы з-звали ее, з-звали…
Рыжий делает шаг к нам. Мы отшатываемся, но ближе он не подходит.
-Послушайте, маленькие, - говорит он, наклонившись к нам, и сквозь пелену слез его лицо кажется мне расплывчатым светлым пятном, - Ваша мать думала, что вы погибли. Она думала, что вы погибли, она не захотела больше жить от горя по вам. К тому же, - он примолкает на секунду, и лицо его темнеет, - она испугалась меня.
Такого громадину – любой испугался бы, да еще если за тобой гонятся с мечом! Но сказать этого я не могу, потому что в горле хлюпает и губы дрожат. Он говорит что-то еще, что-то вроде «обещаю вам, здесь вас никто не тронет», но мы не слушаем его, сквозь слезы повторяя одно: «уйди».
Он уходит.
Хочется забиться куда-нибудь, и мы находим темный угол почти за полотном шатра, присаживаемся на оставленный кем-то щит и плачем опять. Мы плачем, пока слез уже не остается, и я все надеюсь, что этот страшный сон закончится, что мама подойдет, обнимет и разгонит все горести, что можно будет уткнуться носом в ее волосы… Все говорят, что она никогда не придет. Нет, этого не может быть, они врут все! Но я сам видел, как она рванулась к краю! Рыжий сказал, что не хотел ее убивать, и я почему-то верю ему. Он не похож на врага или злодея…. Но все они, все они не похожи на врагов или злодеев, все – эльдар, но они пришли войной, а мы и не знали, что эльдар могут ходить войной на своих! … Но почему, почему она прыгнула? Мы ведь были живы, и она видела нас! Почему она подумала, что мы погибли? Или она думала, что чужаки…убьют нас? Но они-то с нами ничего не сделали…. Почему, ну почему она прыгнула? Часовой сказал, что они пришли из-за маминого ожерелья. Это было очень красивое ожерелье, но я почти ненавижу его, потому что мама, получается, сгинула из-за него…. Но зачем бы ей тогда не отдать это дурацкое ожерелье? То, что часовой говорил про нее и нас – это все вранье, потому что он-то не знал, как она нас любила…Дурацкое ожерелье! Почему она не отдала его, если все выходило так плохо? Но это они сами виноваты – как можно было из-за ожерелья пойти убивать? Все это – какой-то страшный сон, непонятный и непоправимый, запутанные взрослые дела, которые никак не понять, хоть голову сломай, не понять и не поправить. Все получилось так неправильно, как только может быть неправильно. Эльдар пошли на эльдар войной, мама прыгнула, а мы остались без нее.
Опять рядом звучат чужие, ненавистные шаги. Сквозь занавесь шатра мы слышим голос черного командира, забравшего нас, но мы на два голоса повторяем «уйди» сразу же, как только он начинает говорить. Он уходит, но прежде набрасывает на нас что-то тяжелое, теплое… Я придерживаю плотную шерстяную ткань его плаща, сползшую было на землю: все-таки мы очень замерзли. Мы съеживаемся под плащом, не отпуская друг друга, стараясь «надышать» теплого воздуха, и вместе с плащом нас незамедлительно накрывает тяжелая дремота, и нет никаких сил противиться ей…
Уже проваливаясь в сон, я хочу вызвать в памяти лицо мамы, но перед глазами почему-то встают только чужаки – черный командир, забравший нас, (Маглор, сын Феанора – вспоминаю я его имя почти против воли), черный часовой, мертвые рыжие в шатре, живой рыжий, погнавший маму в море... Странно, успеваю подумать я: он – жив, и говорит, и дышит, а они – мертвые, лежат недвижимо, но их лица кажутся живыми, его же лицо – лицом мертвеца.

Солнце щекотало ресницы, и я открыл глаза еще в мирном забытьи сна, и только оглядевшись по сторонам – проснулся. Лучи плясали в багровой полутьме чужого шатра, но мне утро стало не утро и солнце сразу потемнело от того, что случилось вчера и что я вспомнил сейчас. Элрос был счастливей меня, - он спал еще, свернувшись калачиком, и наверняка видел маму во сне. А рядом дремала Исильвен, положив под голову руку, и похоже было на то, что она проплакала всю ночь. Я глядел на них, мирно спящих, и мне захотелось уснуть опять и забыть вчерашнее, уснуть до тех пор, пока не придет мама и не разбудит поцелуями, - но перед глазами раз за разом вставал обрыв и мама, взмахнувшая руками на самом краю. Тогда я прищурился и поглядел на Исильвен, надеясь хоть так представить, что это не Исильвен, а мама – но вообразить себе никак не получалось. У мамы лицо было светлое, прекрасное, всегда ласковое, у Исильвен же – высохшее, увядшее, странно бледное даже в багровой полутьме шатра; у мамы – волна серебристых кудрей, у Исильвен – жесткие полуседые пряди выбились из растрепавшейся косы, и на маму она была нисколько не похожа. И стало мне так грустно и так жалко себя, что я заревел бы в голос, - но сдержался. У меня никого больше в мире не осталось, кроме брата и няни, и будить их не хотелось.
Стараясь не шуметь, я засунул ноги в башмаки, натянул куртку (она лежала у кровати – вроде походной, но одеяла и матрацы кто-то явно принес из дома) и выскользнул из шатра, чтобы чуть носом не врезаться в другой шатер, в полотнище выцветшей багровой ткани. Хлопали на ветру чужие вымпелы, странные знамена со звездой, ясным, прозрачным светом сияло утреннее солнце, я был в пустом, словно вымершем лагере чужаков – и было мне так же пусто.
Они очень плотно построились, - думал я, пробираясь между натянутыми впритык шатрами к краю площади, чтобы увидеть хоть немного стен родного города, хоть кого-то из наших. Как же их много, чужих солдат!
Их было больше, их было гораздо больше, - понял я, выбравшись из багрового лагеря к белокаменным нашим домам, к выходу на узкую улицу Корабелов – туда бы и проскользнуть, если бы не три часовых на карауле, если бы не подъехавшая телега, перегородившая дорогу. В этой телеге лежали люди, - руки-ноги безвольно свесились, лица синюшные и не шевелится никто… И рядом, под каким-то длинным навесом, - лежат такие же. Оцепенев от ужаса, я понял, кто это. Я не заметил, как в мою сторону идет возница с той телеги, - черноволосый парень, лицо серое сквозь смуглоту, - лицо старика. Он прошел в шаге от меня, пошатываясь, и на меня дохнуло тяжелым, сладко-приторным…запах смерти. Только тогда я кинулся прочь – чуть не под ноги вознице, чуть не споткнувшись о протянутую веревку, только бы подальше, к живым…
Даже если эти живые – из чужих солдат.
Перевел дыхание, прислушался. Город и лагерь будто вымерли, но с восточной стороны площади доносился чей-то голос, и в давящей тишине казалось, что говорящий держит речь в полнейшем одиночестве. На этот голос я и пошел, и добрался до внешнего ряда палаток и края лагеря, и, спрятавшись за каким-то шатром, выглянул…
И увидел весь город, молча сгрудившийся на краю площади, в начале Старой дороги, и напротив них стояли багровые солдаты и два командира: черный Маглор и другой, рыжый, погнавший маму в море. Это рыжий командир говорил, и кроме его голоса не было слышно ни звука, ни дыхания. Он говорил, а наши на него смотрели, не отводя глаз, и от этих взглядов можно было бы провалиться сквозь землю. Но он все говорил и сквозь землю ни разу не проваливался, и его охрипший голос звучал так же ровно и монотонно, как шум моря, и точно также лез в уши - ни перекричать, ни заглушить невозможно. Он стоял неподвижно, как каменный; из моего укрытия мне хорошо была видна его правая рука в черной перчатке, и пальцы в черной коже ни разу – ни разу! – не пошевельнулись.
Рыжий окончил. Тишина; потом переглядывания и шепотки в тишине; на лицах осуждение осуждение мешается с недоверием. Им вроде предложили куда-то уйти («после сражения…небезопасно оставаться…ничего плохого…в нашей крепости….обещаю защиту и покровительство…») С врагами уйти, С ВРАГАМИ!! О чем тут вообще думать? – удивляюсь я. Кто пойдет к врагам? Вот выгнать бы их из города! Они убивали, они маму убили…!
Резкий голос среди общих шепотов; это говорит полузнакомый мне молодой адан из рыбаков:
-Вчера ты командовал штурмом города и сам убивал, а сегодня предлагаешь нам защиту и покровительство. Откуда нам знать, что ты в самом деле не замышляешь нам ничего дурного, как ты сказал только что?
-Мы пришли сюда не для того, чтобы разграбить город или перебить вас всех, - отвечает рыжий командир устало, хотя он ничего такого вроде не делал – просто говорил - Мы пришли требовать то, что принадлежит нам по праву. Наша распря была с королевой Эльвинг, а не с жителями Гаваней. Теперь, когда Эльвинг сгинула и унесла с собой Камень, нам не из-за чего больше враждовать.
-Твои послы уже говорили о милосердии, Маэдрос сын Феанора, - прорезает тишину глубокий женский голос, очень красивый, и говорящая тоже очень красива: дама из эльдар, гордая и величественная, серебристые косы уложены в корону, на плечи накинут расшитый серебристый плащ. Она очень похожа на маму, но мама была ласковой, а у этой красота – слепящая, острая, как нож, и глаза у нее сверкают злым белым светом чистейшей ненависти.
-Кервет-из-дориатрим! – ошарашено выдыхает кто-то из чужаков, и она медленно кивает, узнавая; так кивают врагу перед поединком. Она будто бы ждет, пока все умолкнут и послушают ее, и тогда она продолжает:
- Твои послы уже говорили о милосердии, защите и союзе мечей. Много ли убитых утешились этим? О, вы воистину милосердны, воины Феанора – но к оркам, против них вы не спешите обращать меч!
-Не тебе судить!, - кричит ей в ответ один из чужаков, оскалясь безумно, - фрейлина лесного королька, который пятьсот лет отсиживался за нашими мечами, который даже на битву слез-
-Тихо! – отрубает рыжий командир, и кричавший спотыкается на полуслове. На щеках у него горят алые пятна, но Кервет из дориатрим холодна и спокойна, как и была, и она говорит дальше, изогнувшись, как кошка, не отрывая от рыжего ненавидящих глаз:
-Что же ты, Маэдрос сын Феанора, милосердный командир, сделаешь тем, кто не пойдет за тобой?
-Для них я не смогу сделать ничего, - отвечает тот, - могу лишь предоставить их своей судьбе.
-Позволь нам тогда распорядиться своей судьбой, - говорит она, и голос ее кажется чуть ли не шипением; глаза у нее опасно сверкают. – Никто не пойдет с тобой. Вы прокляты, вы обречены, и я рада, что, разрушив наш дом, вы и свой извели под корень!
-Что же, радуйся, леди Кервет, - просто отвечает ей Маэдрос, и она разворачивается и уходит. Она уходит, высоко держа голову, и толпа расступается перед ней. Я смотрю ей вслед с восхищением и опаской: эта Кервет ничуть не боится их! Мне хочется окликнуть ее, но я спохватываюсь: она ни разу не была у нас, и мама не дружила с ней. К тому же эта Кервет - тоже страшная, пусть и по-другому, чем чужие солдаты: ее ослепительная правота режет, как нож.
Какое-то время все молчат, и никто не шевелится, только черный Маглор повернул голову и смотрит на рыжего Маэдроса прямо-таки с беспокойством. Они оба – сыновья Феанора; если это один и тот же Феанор, тогда получается – братья? Впрочем, рыжий и черный, Маэдрос и Маглор, в самом деле похожи, но не столько чертами лица, сколько странной тенью на лицах; и я какое-то время раздумываю о том, откуда взялась эта тень, если они стоят лицом к яркому солнцу.
-А дети, дети-то, сыновья королевы! Они куда денутся? Куда вы детей дели? – послышался надтреснутый старушечий голос, и после этого возгласа тишина раскололась окончательно другими голосами и выкриками.
-Дети у нас и отправятся с нами, - только и сказал Маэдрос (хотя мне и не хотелось запоминать его имя), и с этой короткой фразы замер весь город, а я ойкнул громко.
«Отправятся с нами» - эти слова словно давили каменной тяжестью на плечи, и не было никакой, никакой силы избегнуть их. Серый такой, тяжелый камень: бах, - и все, и не поспоришь. Я чувствую себя маленьким и слабым, бессильным против чужих солдат («войско Феанора» - назвала их Кервет, и я, до вчерашнего дня не слыша об этом Феаноре, воображаю его негодяем, под стать пришельцам). Мы одни, и отец в море, и мама в море, и никто не защитит нас. При одной мысли о маме у меня опять наворачиваются слезы на глаза.
Я пробираюсь обратно, стараясь не уходить от белых стен, потому что они – все, что пока осталось мне от нашего города. Но все же я в лагере чужаков, и между лагерем и городом – невидимая граница, а у границы стоит вчерашний черный часовой.
На каком-то тюке, привалившись к стене Дома Собраний, сидит с закрытыми глазами старик, сидит недвижно и дышит хрипло. Плохо ему, что ли.. Подхожу к старику, трогаю его за плечо: «Здравствуйте…» Старик открывает глаза не сразу, но глаза у него – веселые, блестящие, живые, и одно это успокаивает.
-Вы ведь из города? –спрашиваю я. Он кивает.
- А почему вы…почему вы здесь сидите?
Старик улыбается, так что вокруг глаз у него собираются веселые морщинки:
- Не волнуйся, королевич. Я присел отдохнуть. Старый стал совсем, дряхлый, беззубый, - говорит он и внезапно улыбается белозубой сияющей улыбкой, и корчит такую рожу, что мне поневоле приходится рассмеяться. Веселый старик наблюдает за мной и говорит ни с того ни с сего:
-Ты не переживай, королевич, - вернется ваша мамка, вернется.
-Она не вернется – говорю я, усердно смотря в пол и удивившись тому, как противно, по-чужому звучит мой голос, - она в море упала и умерла.
- Эх, да ты что, и не знаешь, что ли? – пугается он и встряхивает меня за плечи. – Слушай, королевич: жива твоя мамка, жива! Слушай: я был тогда на берегу, недалеко от маяка. Я видел, как она упала с обрыва, но до моря она не долетела – кувырнулась в воздухе, обратилась в белую чайку и полетела вдаль от берега. Жива она, жива, Отец Морей вынес ее!
У меня у самого сердце так стучит, что кроме стука сердца ничего не слышно; старик говорит еще что-то, что он не один видел маму, а все, кто были на берегу – но мне не нужно других доказательств. Я верю ему сразу, окончательно и безоговорочно, потому что детству легче поверить в чудо с участием Отца Морей, в обращение в птицу, в волшебство, нежели в страшную обыденность прыжка и смертельного удара о мокрые камни. Я верю, потому что мама не могла умереть и обещала вернуться, и вернется точно, и очень скоро!
Живая, живая! – кричу я, забыв про чужаков, и сердце прыгает от радости, но потом вспоминаю, что Элрос еще не знает, - и тащу старика к шатру, откуда я вышел в слезах час назад и где еще может плакать по маме мой брат. Черный часовой пожимает плечами и отворачивается, пропуская нас, но мне нет до него никакого дела. Живая, живая! – стучит сердце; ужасно хочется показать часовому язык.

Странные игры играет со мной память: день штурма и утро-после-штурма она сохранила в мельчайших подробностях, до последнего вздоха, до последнего взгляда. Дальнейшее же – обрывки, осколки цветных картинок без начала и конца, которые приходится самому складывать в мозаику, и мозаика эта складывалась по-разному всякий раз, когда я возвращался к той истории. А возвращаться пришлось не один раз, но все это случилось потом. А пока - пока мы оставались в военном лагере чужаков на площади Звезды, и мама, улетевшая в море искать отца, еще не нашла его и не вернулась.
Как ни странно, братья-командиры отозвались на чудесные новости о маме странным образом. Мы ожидали, что они испугаются, услышав, что мама жива, и обязательно отыщет отца, а потом отец вернется и «ка-а-к прогонит вас из города»! Но Маэдрос не испугался и не разозлился (что, кажется, даже разочаровало Элроса), просто пожал плечами и сказал, что, мол, если наши родители вернутся, то мы вольны будем отправиться к ним, а пока мы отправимся с ними – в их крепость. Все это было сказано спокойно, но так, что никаких возражений не допускалось. Даже сидящая рядом Исильвен не проронила ни слова против; только повела носом и еле заметно кивнула – скорее даже, моргнула одними заплаканными глазами. Мы же, мгновенно ожесточившись, пытались возражать, хотя возражать этому рыжему громадине казалось делом таким же безнадежным, как и попытка перекричать море в шторм. «Зачем нам куда-то идти?» - спросил брат. «Сюда могут прийти орки, здесь будет небезопасно», - ответил Маглор и добавил чуть не просяще: «Ваши родители сильней обрадуются, если вернутся и найдут вас целыми и невредимыми». Он вообще был больше похож на живого и не такой страшный, но мы и слушать не хотели про орков. Нам все твердили про орков, говорили мы, - а пришли вы. Может, и нет их, этих орков, это вы нас только пугаете, повторяли мы наперебой. Братья переглянулись с довольно-таки грустными усмешками, потом Маэдрос заговорил: «Орки, к сожалению, есть. И их действительно много, и это в самом деле злобные и жестокие твари. Надеюсь, вы еще не скоро увидите их».
На это возразить было нечего, но и идти с ними мы не собирались. «Никуда мы не пойдем» - сопротивлялись мы: «мы будем ждать маму с папой здесь». Он повторил еще раз: «Вы отправитесь с нами и сможете вернуться к родителям, когда они только вернутся». Элрос смотрит на него недоверчиво: «А вдруг вы это подстроите? Чтобы мама с папой к вам пришли?» «Поклянись тогда», - говорю я, глядя на него с тем же подозрением, - что вы больше на маму с папой нападать не будете. У него в глазах мелькает ужас – ужас затравленного зверя, хотя я смог подобрать подходящее сравнение гораздо позже, - но голос звучит так же ровно: «Клясться я не буду, потому что это в принципе дело нехорошее. Но я могу обещать вам, - тут он говорит медленнее, тщательно выбирая, взвешивая, отмеривая слова, - я могу обещать вам, что, если ваши родители вернутся, вы будете свободны вернуться к ним, и никто из нас не будет чинить вам препятствий. Пока же вы отправитесь с нами».
На этом разговор заканчивается. Если вернутся! Когда вернутся, но когда, когда же они вернутся? Мы стараемся не отходить от пристани, по часам просиживая на деревянных мостках и до рези в глазах вглядываясь в сверкающее под солнцем море. Каждые полчаса то мне, то Элросу мерещится белый парус на горизонте, означавший бы, что возвратится отец, и приедет мама, и они увезут нас с собой в мирную землю, и можно будет никогда больше не видеть чужого войска и странных братьев-командиров, и можно будет забыть вчерашнее, как страшный сон, стершийся в памяти с рассветом. Но белый парус на горизонте неизбежно оказывается очередным белым буруном, следом уходящей бури, и ни одна из бесчисленных белых чаек мамой не оборачивается.

Странные игры играет со мной память: перепутались дни и часы после штурма, забылась последовательность событий, - но не взгляды и слова окружавших нас. Яснее всего мне вспоминаются лица двух братьев – вражьих командиров, как мы думали тогда. Как нам хотелось, чтобы они ушли, забыли о нас, позволили дождаться мамы с папой! Но они не оставляли нас в покое.Странные игры играет со мной память: перепутались дни и часы после штурма, забылась последовательность событий, - но не взгляды и слова окружавших нас. Яснее всего мне вспоминаются лица двух братьев – вражьих командиров, как мы думали тогда. Как нам хотелось, чтобы они ушли, забыли о нас, позволили дождаться мамы с папой! Но они не оставляли нас в покое.
Старшего, Маэдроса, мы видели реже: он постоянно был занят своими командирскими делами, но раз по двадцать за день находил нас и спрашивал, не нужно ли нам чего. Мы отмалчивались. Нам нужно было только одно: чтобы они пропали куда-нибудь, а вернулись бы мама с папой, и все стало бы понятно, просто, хорошо, как раньше…. Я молчал и старался не смотреть на него еще и потому, что очень уж боялся его неподвижной правой руки в черной коже; она казалась мне страшным орудием колдуна, подтверждением того, что он и пришедшие с ним – чужие навеки. Поэтому-то я и не рисковал поднимать на него глаза и не отвечал на вопросы.
…Маглор, напротив, почти не отходил от нас; даже когда мы сидели на пристани, маячил где-то неподалеку. Ни видеть его, ни разговаривать с ним не хотелось совершенно, но и «уйди» мы больше не сказали ни разу: одним в военном лагере было бы страшновато, а командиры, кажется, все же не собирались нас трогать (по поводу солдат я был вовсе не так уверен: мы хорошо помнили черного часового, даром что с тех пор он ни разу не заговорил с нами).
Вы спросите, почему могли бы остаться одни в этом лагере? Так вышло, что мы почти не видели Исильвен в дни после штурма. И мы никогда не собирались ее за это винить, - потому что это мы отпустили ее.
В первый день после штурма, после чудесных новостей о маме, мы долго не могли понять, почему Исильвен не радуется: мама ведь вернется, и мы все уйдем в мирную землю! Мы уговаривали ее не горевать, но Исильвен плакала и плакала, так что даже юбка у нее намокла от слез. И ничего больше от нее нельзя было добиться; мы долго выспрашивали, что случилось (я чувствовал себя странно взрослым, утешая ее) – и выспросили. У нее погиб племянник, которого она любила, как сына. Мы видели его пару раз: Бреголас -лесоруб, рослый весельчак необьятной силищи и доброго нрава. «Жил ведь в Арвениэн, так нет же – пришел, мол, буду защищать город – и защитил. Убили на стенах», - шепчет Исильвен сквозь слезы, и у меня сжимается горло от бессильной жалости. В первый раз я сталкиваюсь с чужим горем, которого не поправишь ничем, и меня будто холодной водой окатывает: нам-то хорошо, мы – счастливые, у нас-то мама жива, а у других – не спаслись, погибли… Сколько еще оставшихся в городе плачут так же, как Исильвен?
- Ты сильно их ненавидишь, да? – выдыхает мой брат.
Исильвен глядит в пустоту покрасневшими глазами и отвечает не сразу: «Чего толку….чего теперь ненавидеть? Что мне теперь делать? Я смотреть на них не могу, а ведь придется уходить… Они вас забирают, а куда же я от вас? Куда я от вас, а?»
Мне реветь хочется от огромности ее – не нашего вроде - горя…но где-то в глубине души становится радостно, что хоть кто-то родной останется с нами в этом непоправимо изменившемся мире, в чужом лагере, на этой ставшей чужой площади Звезды.
-«Я с вами отправлюсь, но сейчас мне нужно к своим. Очень нужно. Вы… Как вы…?», - она замолкает, так и не задав вопроса. У меня мурашки бегут по спине от одной только мысли, что нам придется остаться одним в лагере чужаков. Но мы этого страха стараемся не показывать, наоборот: Элрос поднимается, обнимает Исильвен и взрослым голосом говорит: «Ты иди тогда. Только возвращайся потом, ладно?»
Она улыбается нам сквозь слезы и уходит куда-то в сторону Верхнего города. Мне кажется, что она постарела лет на десять за один день; так я впервые вижу, как горе искажает человеческий облик.
Мы боялись, что останемся одни – но одни не остались. Братья-командиры будто бы решили присматривать за нами, а мы… Мы не хотели ни с кем разговаривать, но с ними можно было по крайней мере не слушать чужих разговоров, горестных шепотов, криков ярости. С ними было тихо, хотя и не мирно. Когда они проходили, все затихали вокруг, пусть и ненадолго; кто обращался к братьям – говорил коротко, ожидая такого же краткого приказа или ответа на вопрос, и нас вполне устраивала такая немирная тишина.
…Мы тогда научились бояться любых громких голосов: все время вспоминался день штурма, полный крика и лязга оружия. А в городе тогда, как казалось мне, все кричали на всех: жители Гаваней на солдат и друг на друга (решая, уходить или оставаться – отголоски этих споров долетали даже до пристани, где мы коротали дни в ожидании корабля отца). Даже если мы не слышали их, то спиной чувствовали готовое прорваться гнев. Случайное столкновение на улице, случайный взгляд в сторону врага, ничего не значащие слова дышат ненавистью, лица белеют от ярости, сжимаются кулаки, - и голоса повышаются, доходят до крика, слышного за несколько улиц, заставляющего нас сжиматься от страха перед разлитой в воздухе враждой.
А потом мы увидели раздор между феаноровыми солдатами, и это было совсем уж страшно, потому что войско, единым фронтом напавшее на наш город, теперь само раскололось, и эта вражда могла бы задеть нас…и еще потому страшно, что дело чуть не дошло до мечей.
Я не помню, когда это случилось - через день ли после штурма, через два – но помню, как. Уже вечерело, когда по Старой дороге к лагерю подошли пятеро в багровом облачении феаноровых солдат: шли гордо, высоко вскинув головы, но, подойдя к невидимой границе лагеря, остановились в нерешительности, будто бы не зная, можно ли им войти к своим же. Один из пятерых спросил что-то у часового; тот отвернулся и не ответил ничего. Пришедший спросил еще раз, и часовой опять ничего не сказал, но отправился к шатру командиров, и в лицо ему заглянуть было страшновато.
А пятеро так и остались ждать, не переступив невидимой границы города и лагеря.
Через какое-то время из шатра командиров вышел Маэдрос; часовой шел за ним и шипел что-то злое. Этот говорил по-нашему, и я разобрал что-то вроде «отступники… предатели…. своих убивали…их-то – обратно?» Тогда Маэдрос развернулся и сказал что-то – как отрезал, и пошел дальше. Он шагал медленно, будто смертельно устав, но часовой остался стоять на месте и не пытался догнать его.
Я видел, как предводитель маленького отряда вновь пришедших склонился перед Маэдросом и сказал что-то, прижав руку к груди. Даже издалека было видно, что ему очень хочется куда-нибудь девать глаза; вновь и вновь он заставлял себя смотреть прямо. Маэдрос помолчал немного и коротко ответил; я не слышал, что, но почувствовал, что слова тяжелы, как камень, и необратимы, как смерть, - как и все речи, которые я слышал от него.
Сказав свое решение, Маэдрос отвернулся и ушел, и за ним в лагерь вошли эти странные воины, ступая несмело, будто бы не веря, что пришли туда, куда надо. Они нашли незанятый пятачок площади и в нехорошей тишине начали разбивать еще один шатер. Никто из бывших в лагере не сказал им ни слова, и приветствий тоже не было слышно, но из окрестных шатров вышли другие солдаты, смотрели на новоприбывших с отвращением и ненавистью; все - молча. Я узнал одного из наблюдавших, - того, кто кричал на Кервет. На груди у него был знак восьмиконечной звезды, а это, уже догадались мы – знак командира; он стоял неподвижнее любого часового, застыв и впившись глазами в главного из этих пятерых.
По этим-то взглядам мы и поняли, что пришедшие так же чужды этому лагерю, как мы, или даже больше; мы-то с самого начала не принадлежали к ним, эти же откололись от своих, хотя и носили ту же багровую форму.
Они натягивали шатер, под ледяными взглядами собравшихся предводитель то ли дернул не так, то ли слабо перехватил свой конец веревки – и полотняная громада осела на землю. Тогда он выпутался из накрывшей его груды полотна и подошел к командиру со звездой на груди.
-Ты так смотришь, Карниур, будто готов убить меня, - сказал он (к нашему удивлению, выговор у него был мягкий, почти как у нас, - и за одно это он мне понравился) - если ты желаешь поединка…
-Я не убью тебя, Орхальдор, только потому, - скривился Карниур, - что я верен приказам лорда дома Феанаро – в отличие от тебя.
Последней фразой он рубанул так, как наносят удар мечом.
- А я верен своему сердцу, в отличие от тебя, - отчеканил Орхальдор, - Я не буду больше убивать эльдар. Мы враждуем, а нас и так не осталось почти!
-Что ж ты Тинголу этого не сказал, а, миротворец? Или предателям, кто на своих же поднял меч? – смеется Карниур неожиданно хрипло.
Они стоят в шаге друг от друга, мечи у них в ножнах, но все же это сражение, бой не на жизнь, а на смерть, и от того, что нет оружия – только хлесткие, злые слова – спокойнее не становится.
-Вот ты вернулся, отступник, - а что ты будешь делать, если наша клятва вновь поведет нас на бой?
-Я не буду больше проливать кровь своих же, - говорит Орхальдор тихо и твердо и, запнувшись на секунду, продолжает, - Если и будет такой приказ, я не стану выполнять его.
-Вот мразь, - выдыхает Карниур, - был верным, пока нравилось, а как надоело – так в сторону, да? Вернулся, вымолил прощение – и говоришь, что опять предашь?
-Лорд Маэдрос принял мое отречение и мое возвращение, - и я ничего не скрывал от него, - раздельно выговаривает Орхальдор, и в голосе его впервые слышится угроза; внезапно я замечаю, что и у него на груди – знак той же звезды. Тоже командир?
-Лорд Маэдрос слишком благороден, чтобы выгнать вас с проклятием и дать вам сгинуть в глуши… Предатель!
-А ты, Карниур - Коршун, все готов убивать по первому слову?
-Да кого ты пожалел? Тоже мне, невинные жертвы! Это они вынудили нас убивать, они - потомки и друзья убийц наших Князей, они перебили наших товарищей, они – я не буду жалеть о том, что сражался против них!
-Да ты хуже орка, - отрубает Орхальдор, и его лицо перекашивает той же ненавистью.
Неизвестно, чем все это закончилось бы, но Элрос пихнул меня в бок, шепнув сдавленным от ужаса голосом: «Они же сейчас друг друга переубивают, бежим скорее!»
И тот, и другой – враги, но немыслимо страшно подумать о том, что рядом, в шаге от нас, случится еще смерть -
И мы бежим к шатру командиров, боясь, что мы не успеем, что мы услышим за спиной лязг мечей и чей-то предсмертный крик…
Мы врываемся в шатер (там сидит Маэдрос и пишет что-то), и брат кричит ему, еле переведя дыхание: «Там твои командиры…они…сейчас поубивают друг друга!»
Маэдрос темнеет лицом и срывается с места, чуть не задев нас. Он шагает очень быстро, так что мы не успеваем за ним – и на полдороге мы ясно слышим его не слишком-то громкое, но пробирающее до костей: «Мечи уберите».
Когда мы подбегаем, оба – Карниур и Орхальдор, командиры его же войска – уже отшатнулись друг от друга, уже опустили оружие, но все еще сжимают мечи побелевшими пальцами…
Маэдрос оглядывает сначала одного, потом другого; они склоняют головы, и лиц их не видно. Тогда он поворачивается и уходит.
Сквозь узкую прорезь входа в шатер мы видим, как он не глядя зажигает фонарь – внутри уже темно – и усаживается прямо и неподвижно, сцепив руки и уткнувшись взглядом в колеблющееся пламя.
Когда мы через два часа возвращаемся с пристани – уже совсем стемнело, ни зги не разглядеть в море, да и мы совсем продрогли, – он сидит точно так же, и свеча уже почти догорела.
Непонятно, как можно столько просидеть без движения, и я заглянул внутрь: окаменел он, что ли? А он обернулся и, как будто все так и надо, спросил, не нужно ли нам что-нибудь. Как обычно, мне не хотелось отвечать, но Элрос, уткнувшись взглядом в пол, пробормотал «нет, спасибо».
Все-таки они были странные, братья-командиры; и эта непонятность почему-то завораживала нас, хотя все разумное сопротивлялось: это враги, не слушай, не смотри на них! Когда в городе и у них в войске все кричали – они ни разу не повысили голос, они вообще говорили редко. …Я помню эти тягучие вечера в шатре командиров, потому что по вечерам Исильвен возвращалась поздно, а мы боялись сидеть одни. Они могли по часам просидеть молча, не двигаясь, будто разговаривать им и трудно, и не хочется.
Иногда они говорили, но казалось, что каждый увяз в собственных мыслях и голос другого слышит будто сквозь густой туман. Они переговаривались по-своему, но довольно скоро мы поняли, что этот их чужой язык где-то похож на наш: некоторые слова звучали почти привычно. Впрочем, из всех непонятных слов мы запомнили только раз за разом повторявшееся «Амбаруссат», но тогда мы еще не знали, что это имя – и тем более мы не знали, чье…
Иногда мне было даже грустно и жалко смотреть на них, - а нужно было их ненавидеть, как же еще можно было с теми, кто прогнал маму в море? Я старался думать только о том, как вернется мама, но мысли раз за разом сбивались на этих двоих. Маэдроса можно было хотя бы бояться. Маглора бояться не получалось: сложно опасаться того, кто спорил с Исильвен о том, хватит ли нам шерстяных одеял или нужно принести еще пуховых; изумленная Исильвен доказывала, что в конце весны шерстяных вполне достаточно.
Он был очень ласков, Маглор, хотя и неразговорчив. Зато он пел однажды, - то есть, однажды ночью мне почудилось, что это он пел.
Мне снилось, что я лечу над бушующим морем, стремлюсь куда-то сквозь черную стену дождя и вспышки молний, но ни море, ни тучи, ни бьющий в глаза ветер не страшны, потому что чьи-то невесомые руки держат меня в полете, и рев моря складывается в песню, и она не режет, а ласкает уши. Может быть, напев и держит меня; я узнаю слова, - это «белый парусник» - простая песенка, которую любят девчонки из аданет, слишком простая, на мамин взгляд, но одна из наших любимых.
«Белый парусник, плыви
от восхода на закат –
выводит чей-то голос, льющийся будто бы из ниоткуда; мирный голос, как у Исильвен, но гораздо сильнее и глубже, необъятный, как море. Будто волна, он уносит меня далеко-далеко, и я вижу белый корабль, и маму – живую, здоровую, с горящими щеками и растрепавшимися волосами, с звездным камнем на шее; и отец обнимает ее за плечи. Внезапно я понимаю, что их белый парусник плывет от восхода на закат – не к нам, а от нас, но грусти нет, и тоски нет, есть только радость за них, и ожидание полета, и непонятная надежда, согреваюшая сердце. Незамысловатая мелодия, послушная этому чудному голосу, оживает, переливается, ширится, и я слышу в пении то шум моря, то крик чаек, то голоса мамы и отца, то совсем уж неземную, ни на что не похожую музыку… И тогда я верю окончательно, что это сон, и волшебная песня только снится мне в этом гадком лагере. Невидимый певец начинает припев – и там, где девчонки пели:
«Я вернусь к тебе, вернусь
Из-за края земли…»,
Чудный голос дрогнул, сорвался, и в этом сорвавшемся голосе я узнал – или мне показалось, или я узнал – голос Маглора, младшего брата, вражьего командира…
Но здесь я не мог бы ничего сказать наверняка, а вот на следующее утро я его раскусил!
К нашему пробуждению в нашем шатре всегда появлялись кувшин с молоком, сыр и хлеб, и немного сладостей; обыкновенно мы брали всю эту снедь на пристань и там поедали ее. В тот раз вместо хлеба были булочки с изюмом, и я чуть не рассмеялся, увидев, как Элрос сосредоточенно выковыривает изюм из булочки, - и заметил, что не я один наблюдаю за братом.
Чуть поодаль стоял Маглор и улыбался еле заметно, неуверенно, будто бы кто-то запретил ему радоваться и он боялся нарушить запрет. Он показался мне удивительно красивым тогда, и глядел он как-то мирно, по-домашнему, и мне было больно увидеть этот отсвет дома в лице чужака.
Он перехватил мой взгляд, дернулся и сказал брату: «Если тебе нравится изюм, скажи – я завтра так принесу». Улыбнулся опять, еще неуверенней, и ушел.
Брат зашвыривает булочку в море на потеху чайкам, смотрит зло и обиженно, но я-то знаю, что он готов расплакаться. Губы у него дрожат, и выговорить получается не сразу:
-Сначала маму прогнали, а теперь – изюм…!

0

33

/Продолжение/

Если бы они кричали на нас, или были бы жестоки, или откровенно злы, было бы проще понимать безнадежно изменившийся мир вокруг: они – враги, и от них только зло. Но они ни разу даже голоса ни разу не повысили и о маме не говорили плохого. Я не поверил бы, что они враги и изверги – если бы своими глазами не видел, как они напали на наш город, как рыжий Маэдрос погнал маму в море. Память об этом ужасе вспыхивала перед глазами всякий раз, когда они заговаривали с нами, и заставляла отворачиваться, отмалчиваться, опасаться их доброты. А может быть, нас взяли со злым умыслом? – думал я, вспоминая страшные сказки из тех, что был мастер рассказывать Дирхаваль, частый гость в нашем доме, но у нас получалось все не так. Там, в сказках, злодеи сначала были добры и прекрасны на вид, а потом съедали детишек живьем… А эти с самого нежеланного знакомства были страшнее некуда, а потом зачем-то старались показаться хорошими…

Если бы я не видел того дня – если бы того дня не было, если бы они просто пришли, без войны, - я подумал бы, что они хорошие, только грустные. Да, сейчас они были хорошими с нами – но с мамой, и со всем городом, и со всеми убитыми и погибшими по их вине – для всех они были врагами. Враги – но больно уж странные, если сейчас заботятся о нас и обещали не трогать больше горожан – тогда почему же напали, почему не могли просто в гости прийти?
Все было слишком сложно, голова кружилось от страшной несообразности, от тоски по маме, от разлитой в соленом воздухе Гаваней ненависти. И рядом не было никого, кто мог бы объяснить, что хорошо и что плохо, почему все вышло так, как вышло, почему не возвращаются мама с папой и почему командиры, которых было очень сложно ненавидеть, пошли на нас войной.
Кажется, весь город разделился на «уходить» и «остаться». Кто-то приходил в лагерь и хмуро, будто нехотя, говорил: такая-то семья – уходит, а нет ли у вас повозки, у меня четверо мелких и отец восьмидесяти лет…? Другие, напротив, не говорили ничего, - просто смотрели, и непонятно, кому доставалось больше презрения и злости в брошенных исподлобья взглядах, - чужим ли, своим ли, решившим уйти. Всем, кроме нас, пришлось решать, и Исильвен – тоже.
Она забегала к нам раза по два в день, но всегда ненадолго, - «посмотреть, не случилось ли чего», обнимала коротко, слушала наши рассказы, но все время оглядывалась в сторону ворот, - будто ждала кого-то. И дождалась.
Это был четвертый, что ли, день после штурма, - да, солнечное утро четвертого дня. Мы как раз рассказывали ей про странных командиров, - и она слушала, и кивала, и удивлялась, а потом ответила что-то невпопад, и мы увидели, что она не на нас смотрит – а на Старую дорогу, будто разглядев кого-то знакомого. Тогда она встала, приобняла нас и прошептала: «Вы погуляйте пока, мальчики», и подошла к самой границе города-и-лагеря.
Мы, конечно, пошли - только не в ту сторону; подкрались поближе, спрятались за крайним шатром, - посмотреть, кого она так ждала, - и увидели, как к Исильвен подходят трое в побуревших куртках лесорубов. Все – люди; впереди шагал огромный старик, высокий и крепкий, совсем непохожий на старика, только волосы почти все седые, в шаге от него - двое молодых парней.
-Ну здравствуй, Албрет, - кивает ей старик, прищурившись, и я удивляюсь, почему он называет Исильвен не ее именем, - рассказывай.
- Бреголас погиб, - отвечает она глухо и почему-то виновато, - Борласа ранило сильно, ну так я и ходила за ним, а твой здоров, только рука сломана - да ты же знаешь все уже!
-Вести твои я получил, - медленно кивает он. – И решил вот что. Мы на телеге, так что заберу сына, Борласа и всех наших, кто в этом клятом городе. Хватит с нас эльдар и их распрей. Вот, молодые наслушались твоих сказок, захотели геройствовать… - он махнул рукой. – Все, свое мы уже заплатили. Так что давай-ка ты, Албрет, собирайся. Мы уходим. Исильвен пятится на шаг и мотает головой:
-Я не могу с вами. Мне за детьми смотреть надо.
-Я говорю тебе как старший брат и как глава рода, - повторяет старик с нажимом. – Собирайся. И – ты что, собралась с… этими уходить?
-Да я ведь не с ними ухожу, Албарт, - заспешила Исильвен, будто оправдываясь, - я на них смотреть не могу! Но королевичи-то, их-то они забирают с собой, и с этим Маэдросом не поспоришь! Мне королева наказала следить за детьми - ну на кого я их оставлю?
-Твоя королева сама сгинула и других погубила, а ты…Я знал, что ты этим закончишь, забудешь родню ради эльдар, - ее брат осуждающе качает головой, - с тех самых пор, как ты взяла себе эльфийское имя и сбежала в город. Все у тебя не как у людей… Что же, разговор короткий: Борлас там же?
-Да, еле слышно отвечает она.
-Мы уедем завтра. Передумаешь – приходи.
И уходит; двое, не сказавшие ни слова, разок оглядываются и спешат за ним. Исильвен смотрит им вслед, и мне уже кажется, что она так и пойдет с ними, потому что – брат, родня… Ну вот куда бы я без Элроса?
Но она разворачивается и идет обратно. Кажется, она и не удивилась, увидев нас так близко: «Ждали меня? Хорошо…» Присаживается на какой-то тюк, притягивает нас к себе и говорит, горько и спокойно улыбаясь: «Ну вот и решилось все, мальчики. С вами пойду…»
-Может, мы и не пойдем никуда, - пытается приободрить ее брат, но выходит неуверенно. – Маэдрос не сказал, когда они уйдут, - может, мама с отцом до этого приплывут!
-Да за нас уже все решили, маленькие, - Исильвен обнимает нас крепче, - Уходят послезавтра на рассвете и вас забирают. Не хотела вам говорить…
Время, до этого будто застывшее, замершее в ожидании белого корабля, вновь убыстряется, набирает ход: я понимаю, что времени – чудовищно мало. Послезавтра на рассвете…уже послезавтра… А если мама с папой не успеют? – проносится у меня в голове; я смотрю на брата и понимаю, что он боится того же.

Весь тот день мы не уходим с пристани, пока Исильвен чуть ли не силой не загоняет нас спать, и назавтра мы с раннего утра выбегаем на берег и ждем, ждем, ждем, не отрывая от моря слезящихся глаз, ждем белого паруса, папиного корабля. Но море и небеса пусты, и за нашими спинами вовсю кипят сборы, не смолкает разноязычный говор, скрип повозок, фырканье лошадей, - тревожный, непонятный шум перед отъездом неизвестно куда. Все вокруг уверены, что уйдут, и в этом согласии с происходящим, каким бы нежеланным не было это согласие, нет места нашему ожиданию чуда.
Исильвен, кажется, тоже не верит. Все вчера она собирала наши вещи, а сегодня загорелась, чтобы и мы зашли с ней домой: «Хоть возьмете что-нибудь на память». Странно: времени вроде немного прошло, но дом уже поблек, стерся в памяти за случившимся, за давящей сумятицей, за тоской о маме. Но мы соглашаемся: мы так уже измучились от бесплодного ожидания, от счета мгновений до отъезда, что хочется хоть ненадолго отвлечься, хоть на полчаса представить, что мы дома, что все хорошо и как было, а мама – просто ушла ненадолго…

Маглор настоял на том, чтобы с нами пошел один из солдат, и провожатым оказывается почему-то тот самый Орхальдор. Он идет за нами шаг в шаг, не говоря ничего, но я вижу, как светлеет его лицо, лишь только мы выходим за пределы лагеря. Непонятно: если все так плохо и чуть не дошло до крови, зачем возвращаться?
А дома мы плачем. Слезы лезут в глаза от одной мысли, что мы никогда больше – никогда-никогда! – этого дома не увидим. Мы просим Исильвен взять мамино серое домашнее платье, и двух наших игрушечных гномов, и деревянный кораблик, и наши книжки с буквами, и мамины свитки, хотя мы ничего не понимаем в них, и карты и записи отца, про которые рассказывала мама. А когда мы не помним какую-то из его книг, мы зовем Исильвен, и вспоминаем вместе, - так что набирается здоровенный тюк. Больше хотелось бы взять с собой и галерею, и нашу комнатку с расписными ставнями, и камин, у которого мама рассказывала сказки, - весь дом с собой взять, и весь город, и маму с отцом…Лучше было бы не уходить никуда. Лучше бы – да не получится; хоть я не хотел сомневаться в том, что отец с мамой успеют, но другая мысль не успокаивалась, раз за разом напоминала о себе: а если нет?
Я думал, что, придя домой, не уйду больше никуда, вцеплюсь в дверную ручку, отполированную нашими руками, в каминную решетку, в сундук с мамиными платьями – и все. Но дома пахнет не-житьем, пустотой, пылью, гулко отдаются голоса в пустых комнатах, - и мне хочется поскорее уйти. Дом не дом без мамы – одни стены и окна, одни опустевшие комнаты, пусть даже красиво обставленные. А мама не здесь, а в море, и сердце отстукивает мгновения, оставшиеся, чтобы они успели вернуться и забрать нас…
Выходим. Орхальдор взваливает тюк на плечи. Трогаемся уже, Исильвен все оглядывается, а мне на пустой дом даже смотреть не хочется; спускаемся вниз, как слышим отдающийся эхом топот. Навстречу нам бежит парень – тот, что пришел с братом Исильвен.
-Тетушка Албрет! – радуется он, еле отдышавшись, - куда ты пропала-то, мы уж собрались, выходим скоро!
-Торопыга ты мой, - улыбается она дрожащими губами, - я ведь не могу с вами. У меня вот…свои сборы…для них вот… - и показывает на нас.
-Так что же, и попрощаться не зайдешь? - спрашивает парень неожиданно тонко и жалобно.
Исильвен застывает и глядит так, будто бы ей хочется разорваться надвое.
-Я отведу детей в лагерь, - подает голос Орхальдор, глядя куда-то в сторону. Исильвен наклоняется к нам, но не успевает задать вопроса, - Элрос опять оказывается первым.
Ты иди…только приходи потом, ладно?
Она улыбается в знак согласия, но я и так знаю, что она придет. Это греет душу – знать, что хотя бы она придет. Парень тянет Исильвен за руку, и они скрываются за поворотом. Мы стоим недолго, потом переглядываемся с братом и молча трогаемся обратно. Не то что бы хотелось в лагерь, но нужно же попасть обратно на пристань, к морю… Орхальдор тоже ни слова ни говорит, но молчать у нас получается недолго – пересиливает любопытство, и Элрос спрашивает:
-А ты правда с нашими не воевал?
-Правда,- отвечает он очень тихо, отвернувшись куда-то в сторону.
-Ты не захотел убивать, да?
Он молчит. Нет, здесь не просто «хочу - не хочу»…
-А ваша крепость далеко? – спрашиваю.
Далеко, кивает он. Если бы он не захотел с нами воевать, он бы дома остался… Внезапно я понимаю, в чем дело:
– Ты заболел в дороге, да?
-Да…наверное, заболел. – повторяет он. – Есть такая болезнь – меча не поднять…
-Это хорошо, что ты не дрался. – брат улыбается в открытую. – А то бы ты еще кого-нибудь из наших убил, и нам бы пришлось тебя ненавидеть.
Я рад, что можно не ненавидеть его. Глаза у него добрые, и выговор мягкий, почти как наш, и он не воевал против нас.… А ненавидеть тяжело, от этого самому становится очень плохо.
-А ты правда командир?
-Был.
-А сейчас?
-Некем больше командовать, - отвечает он, помрачнев. Идет дальше, не разбирая дороги, - и за поворотом чуть не сталкивается с какой-то эллет, остановившейся заколоть волосы.
-А тогда ты узнал меня, - оборачивается та, и я вижу Кервет – в темном платье без украшений, серебристые волосы волной упали до пояса. Еще ярче холодным белым светом сияет ее красота, и Орхальдор будто вздрагивает, увидев ее, и говорит утвердительно:
-Тогда ты хотела, чтобы тебя узнали. Чтобы все послушали тебя.
-Да.
-Ты добилась своего.
- Нет, - пожимает она плечами. – Что вашему народу слова, когда они удержали вас от резни?
-Ты зря обвиняешь меня, - говорит Орхальдор, выделяя последнее слово - ты знаешь, что я всегда пытался не допустить кровопролития.
-Всегда? - спрашивает она, вскинув голову; и он отступает и опускает взгляд, будто не в силах смотреть в глаза ее красоте и правоте.
Они молчат, потом Орхальдор заговаривает первым:
-Мы уходим завтра. Ты пойдешь с нами?
-Нет, просто и твердо говорит она.
-Я прошу тебя пойти с нами.
-Почему. Ты. Просишь?, - медленно, раздельно звучит вопрос; она не сдвинулась с места, в лице не изменилось ничего, - но почему же мне показалось, что вся она, затаив дыхание, ждала ответа…?
-Мне больно думать о том, что мы – я! - причинили вашему народу и тебе зло и только зло. Мне хотелось бы, чтобы …. Не исправить, нет… Хотя бы чтобы живые не… Чтобы ты не погибла в глуши…

Она отшатывается от его ответа; я чувствую, как волной поднимается в ней ярость.
-Как благородно с вашей стороны! Сделать все для того, чтобы приблизить эту смерть, - а потом великодушно спасти от нее! Я останусь здесь или уйду к Кирдану - без вашего благородства!
-Ты не доберешься до Кирдана, - качает головой Орхальдор, глядя на нее остановившимися глазами.
-Доберусь, - чеканит она, и я понимаю: доберется, пройдет сквозь строй любых врагов если не силой оружия, то силой этой хлесткой ярости, - Но вот что. Если ты хочешь осчастливить меня, отпусти со мной детей, наследников королевы - сейчас! Я уведу их, отправлю их на Балар, к Кирдану, - им не место среди врагов их народа и рода королевы!
И смотрит в упор, будто бы взглядом желая увести за собой.
Рраз! – мы не успели даже ойкнуть, как Орхальдор неуловимым движением схватил нас обоих за руки и железной хваткой сжал запястья - и я понял, что он ответит.
Но такого голоса - бесстрастного, помертвевшего – я не ожидал услышать:
-Я никуда их не отпущу. У меня есть приказ – никуда их не отпускать.
-С каких это пор ты выполняешь приказы того, от кого ты отрекся?
-Я вернулся на службу, Кервет. Это не пролитие крови. Я выполню приказ и уйду на Амон-Эреб. Я никуда их не отпущу.
Он тяжело дышит, будто растратив дыхание на эту короткую речь:
-Я не верю, что ты доберешься до Кирдана….Но я желаю тебе добраться живой.
-А я желаю тебе поскорее уйти…в вашу крепость, - отвечает она размеренно и страшно, и последние слова звучат проклятием.
Еще мгновение оба стоят недвижно, а потом Орхальдор резко разворачивается, утаскивая нас за собой. Оглянувшись, я вижу, что Кервет застыла на месте, и смотрит неотрывно нам в спины, и щеки у нее пылают. Нельзя не почувствовать, как она смотрит – но Орхальдор не оглянулся ни разу, шагал так широко и быстро, что нам пришлось бежать за ним. Наконец Элрос дернул его за руку: -
Куда ты так гонишься? И зачем мы идем к воротам?
-К воротам? – бессвязно переспрашивает он.
-Площадь Звезды – в другой стороне, - строго замечает брат, - И можешь ты идти помедленнее?
Он разворачивается, явственно думая о чем-то своем, но я не могу не спросить его:
-Эта Кервет…кто она такая? Ты знаешь ее?
-Советница Тингола, - отвечает он. - Древней крови и высокого рода.… Говорят, чуть ли не из Пробужденных. Одна из тех, кто встречал наше посольство.… И разговаривала она так же учтиво, как и сейчас, - на губах у него мелькает невеселая усмешка.
-А что за посольство? – спрашиваю я, вспомнив тех четверых в мирном нашем, светлом, домашнем, мамином – безнадежно потерянном мире.
-Обычное посольство. Обыкновенное, - только и отвечает Орхальдор, и до самой площади Звезды мы не можем вытянуть из него ни слова.

Мы опять на пристани, и – как быстро уходит, ускользает меж пальцев время, и – уже закат, солнце опускается и бьет прямо в глаза, и ни паруса на горизонте! Колотит дрожь от этого беспокойного, бесплодного ожидания, - мы бы до рассвета не ушли с пристани, все бы ждали родителей, -
Но уже Исильвен три раза пыталась увести нас от моря, и Маглор подходит второй раз, уговаривая нас пойти спать, - мол, на берегу уже холодно, а завтра рано вставать…Они что, совсем не понимают? Наконец Исильвен за руки уводит нас в шатер, - мы чуть ли не задом идем, не желая отвернуться от моря,
- А давай мы на косу пойдем караулить, - шепчет брат, и в сухих глазах у него – отчаяние. На песчаную, изогнувшуюся полумесяцем косу мы ходили с мамой – «ждать папу», как она говорила. Коса уходит далеко в море, и хочется оказаться поближе к родителям и ждать, ждать до ночи, до рассвета…А там-то они обязательно приплывут вовремя и заберут нас, потому что чудо приходит тогда, когда ни на что другое уже не надеешься. Это мы хорошо успели усвоить.
Что-то делать, - строить планы, бежать, пробираться на косу, - хорошо, потому что тогда в голову вовсе не лезет это безнадежное «а если нет?» Тогда я верю: если мы убежим встречать корабль, возвращаться не придется.
Улизнуть с площади во всеобщей толчее сборов оказалось легче легкого. Как много собрались уходить! – замечаю я и не могу не задуматься, что заставило каждого из них покинуть город, - силой-то забирали только нас. По краям площади сгрудились телеги, повозки, крытые фуры; у одной из таких телег стояла Исильвен, заботясь о том, чтобы «вещи королевичей» (два здоровенных сундука и сегодняшний тюк) получше закрепили. Впрочем, она больше не на возницу смотрела, а оглядывалась по сторонам, будто бы ожидая увидеть среди уходящих с братьями свою родню; но такая она была грустная, что я понял – и не увидела, и особо не надеялась.

Через порт добираться было неудобно, поэтому мы, не сговариваясь, шмыгнули в боковую улочку. Мы ждали погони, любопытных взглядов, расспросов прохожих – но не встретили никого; кажется, что все живые собрались на площади Звезды, в толчее сборов, в последних прощаниях с родней. Заходящее солнце высвечивало запыленные провалы окон, заколоченные ставни опустевших домов, привядшие без полива цветы в кадках; и недели не прошло после штурма, и выжившие уйдут только завтра на рассвете, но город наш – родной город, белые Гавани – уже казался нежилым.
Улочка опять извернулась и вывела нас к берегу, и мы шагнули в рев моря и крик чаек, оставив ряды судов и мостки причалов за спиной. Волны бились о камни, отливала зеленым светом морская пена, до самого горизонта – ни корабля. Почему-то стало неуютно от этого буйства, и мы отошли ближе к утесам, - туда море не дотягивалось никогда, даже во время самых жестоких штормов. Не было видно никого, только оглушительно кричали чайки, тонуло в море заходящее солнце, проседала под ногами недавно перекопанная земля… Перекопанная? Кто здесь копал? Мне стало очень страшно, но у самых утесов мы увидели разгадку – серую плиту с двумя столбцами имен. Плита была очень высокая, и написано было очень мелко, так что мы еле разобрали имена: с одной стороны - знакомые, имена Маблунга, Дирхаваля и многих других, кто ходил к нам в гости, и пел песни, и вел взрослые разговоры с мамой, и рассказывал сказки нам… С другой стороны – имена незнакомые, звучащие странно, - феаноровых солдат? И все они – здесь?
Брата колотила такая же дрожь, как и меня. - Пусть они приплывут и заберут нас, пожалуйста, - прошептал он одними губами; невыносимо было думать о том, что нам придется идти обратно, но и возвращаться было страшно тоже, оставалось только надеяться на чудо: мама ведь нашла отца, они же поймут, каково нам остаться одним, они же успеют вернуться… Ступая на цыпочках, боясь провалиться сквозь землю, мы пошли вперед. У меня колотилось сердце, так что было трудно дышать: я твердо верил, что вот еще, еще немного – и мы увидим белый парус отца, потому что нельзя так, чтобы они не приплыли; поверив в одно чудо, мы безоглядно, беззаветно надеялись на второе. Вот – утесы закончились, вот – сосновый перелесок, подходящий к самому морю, вот – за ним уже видна полумесячная коса, и на ней еще светло, значит – нестрашно. Страшно было вступить в перелесок, прозрачный и редкий, но дальше лес густел, и сумерки сгущались до черного мрака, которого так боятся дети.
-Куда вы?! – раздался за спиной чей-то сорвавшийся голос, и я увидел, что Маэдрос стоит в двух шагах от нас, у самой кромки прибоя. Так я испугался его крика, что чуть было не рванул в лес, только бы подальше от него, - и рванул бы, если б не услышал по голосу, что он сам боится. Ему-то что? Зачем он вообще здесь оказался?
Медленно, медленно, взявшись за руки, мы повернулись.
-Мы хотели пойти на косу, - начал Элрос тоном послушного мальчика, - чтобы папа с мамой нас увидели и приплыли бы, и забрали бы нас с собой. Мы не хотим с вами уходить.
-Послушайте меня. Послушайте, - говорит Маэдрос чуть ли не умоляюще, и я понимаю, что он в самом деле боится – очень-очень, до ужаса, до отчаяния, едва ли не сильнее, чем мы, - какими бы мы не были врагами, не надо убегать! Мы пятимся, вглядываемся в просвечивающее сквозь стволы пустынное море, - и внезапно, за один стук сердца, я понимаю, что мама с папой не приплывут. То есть – сегодня не приплывут. Не успеют, а вот он каким-то образом оказался здесь, и потому весь запал нашего рывка куда-то уходит и ноги подкашиваются. И что делать?
-Пожалуйста, не надо убегать, - говорит Маэдрос, - Давайте я отведу вас обратно? - и, будто не решаясь подойти, протягивает руку. Левую.
И брат, с сомнением оглянувшись на меня и с тоской – на пустое море, хватается за нее. А мне, получается, досталась правая… Я с опаской поглядываю на черную перчатку. Маэдрос, проследив мой взгляд, внезапно и странно очень смеется:
- Да нет у меня правой кисти, нет, не бойся! Ты пойдешь сам?
-А что…. – начинаю было я, но, взглянув на него, не кончаю вопроса, - пойду.
-Это хорошо, - улыбается он с облегчением, будто камень с души у него свалился, хотя я и не понимаю, чего он так переживал. Лицо у него становится совсем не каменное, не колдовское - обыкновенное лицо, только уставшее.

Я иду сам, уныло глядя в широкую спину, не отставая ни на шаг. Мы могли бы убежать, если бы хотели, но куда бежать-то? Окончательно смерклось, глухо и неостановимо бьется о берег море, и не хотелось бы оказаться одним в этой темноте. Я поневоле радуюсь, увидев огни Гаваней и оказавшись вновь в шатре командиров, даром что встречают нас там не мама с отцом, а перепуганная Исильвен и Маглор (тоже, кажется, перепуганный).
А потом начинаются разговоры. Сначала Исильвен говорит о том, что не надо убегать, потому что мы пропадем, а надо, чтобы мы были живы и здоровы, потом Маглор говорит, что не надо убегать, потом Маэдрос повторяет то же самое. А потом они пытаются уговорить нас, что завтрашний уход – это совсем не плохо.
-Если ваш отец вернется, вы сможете сразу же отправиться к нему, - не устает Маэдрос, - пожалуйста, не надо только убегать в глушь. (Им все время хочется, чтобы мы сами согласились уйти непонятно куда, хотя они могли бы молча забрать нас и ничего не говорить – мы же ничего не сможем сделать против!)
-Пока же, - продолжает он, - вам будет безопаснее в крепости Амон-Эреб. Ваш отец прекрасно знает, где она.
Он повторяет одно и то же про нашу безопасность, целость и сохранность; если так заботятся о нас, зачем вообще напали? Раз за разом повторять про то, как нам будет лучше? То же самое противоречие, которое никак не отпускает меня: если они – хорошие, зачем они пришли с войной?
Мой брат, видно, думает то же самое, но когда я молчу, он не сдерживается:
-Вы твердите все про «лучше»: нам было бы гораздо лучше, если бы вы не пришли! - выпаливает он и останавливается, будто пораженный звуком собственной речи. И спрашивает дальше, и в голосе у него отчаяние:
-Ну почему, зачем вы пришли с войной?
Я кидаюсь ему на помощь, сам желая понять наконец этих двоих, командиров чужого войска, разоривших наш город, погнавших маму в море и…с чего-то заботившихся о нас:
-То есть… Ну, мы слышали, что вы напали из-за маминого ожерелья. Что вам нужно было ожерелье. Ну, это красивое ожерелье, и камень тоже красивый, и все. Зачем из-за него убивать?
Они смотрят совсем странно, и сначала мне кажется, что это гнев поднимается в них, что они рассердились на нас. Но нет, это не гнев, это чужие совсем, одинаковые лица – одно лицо на двоих проплавляется сквозь знакомые черты, и чужой лик проступает сквозь них, и глаза их вспыхивают диким блеском дикой охоты, до края земли терзающей свою жертву, и заново вспыхнувший вечный голод горит в них…
Раз – Маглор мотнул головой, и все – угасло, все в порядке, ничего не случилось, мне почудилось, вот они, сидят себе, только лица враз осунулись. Я приглядываюсь подозрительно: настоящие? ненастоящие? Почудилось мне? И откуда у меня взялись слова для увиденного? (или я нашел их позже?) Элрос смотрит с похожим ужасом: неужели правда?
-Камень в ожерелье вашей матери, - начинает Маэдрос чуть охрипшим голосом, - один из камней, сотворенных нашим отцом. Мы утратили их давным-давно…Мы пришли с войной, потому что однажды мы поклялись вернуть их.
-И из-за этого…из-за этого вы напали на маму? – спрашивает Элрос ошарашено, - Но это же…это же слово просто!
-А раскляться нельзя? – спрашиваю еще раз, пытаясь осознать услышанное.
Братья еще раз переглядываются с совсем уж безнадежными усмешками, и Маэдрос отвечает, прямо мне в глаза глядя:
-Получается, нет.
-А… -
Я не знаю, что бы я еще спросил, но в этот раз в разговор вмешивается Исильвен, давно уже поглядывающая на нас с беспокойством:
-Мальчики, завтра рано вставать, все, спать уже!
Она уводит нас, не желая слушать никаких возражений; мне показалось, или Маглор кивает ей с благодарностью?

Я лежу без сна, и брату тоже не удается уснуть. Шепчет мне:
-Слушай… это они рассердились так, да?
-Да, - отвечаю возможно тверже, - потому что мы спрашивали.
Было бы понятнее, если так! Я еще долго ворочаюсь, раз за разом вспоминаю исказившиеся лица братьев и их голоса, пытаясь понять, почудилось или нет. Слово… Поклялись – сказали слово, всего-то. Кажется, что сказанное однажды слово имеет над ними странную и страшную власть, приказывая делать нечто против их воли и желания. Но – нет, думаю я, не так – тому же Маэдросу попробуй что-нибудь прикажи помимо его воли, он сам кому хочешь прикажет! Нет, это скорее похоже... Похоже на то, как прошлой осенью один из наших охотников привел в город здоровенную псину, а Маблунг сказал, что это какой-то полуволк, а охотник сказал, что он смирный и только лучше будет сторожить, а потом пес сорвался и кого-то сильно покусал, и его пристрелили, - так рассказывала мама. А если пес… Опять путаются мысли, и где-то глубоко вертится, скребет о край сознания совсем нежданное: я понимаю, что, если мамы нет, я хотел бы уйти с ними, - чтобы вырасти, поумнеть и разобраться во всем до конца.

И на рассвете нас будит Исильвен, и значит – не было корабля, и значит – уходим. Везде толчея, суматоха, взбудораженный гомон. Это время перед самым отъездом – саднящее, тревожное, когда не знаешь, чем себя занять и нет-нет да посмотришь на море, и сердце привычно ухнет вниз – не приплыли, не приплывут.… У меня комок в горле стоит и какая-то пелена перед глазами: оттого, что ли, собравшиеся кажутся какими-то запыленными, хотя еще никто никуда не ушел, оттого ли не различаю лиц знакомых и полузнакомых горожан?
Нет, одну узнал…. Вдруг вижу – Кервет, говорит с Маэдросом, и мне на миг становится радостно: и она идет с нами? Но она в белом платье, волосы уложены прихотливой короной, рукава крыльями - до земли… Так не отправляются в путь, значит, она все же остается…Почему мне так горько – я же совсем не знаю ее?
Вот – заметила нас, шагнула, наклонилась, положила прохладные руки на плечи, - я никогда не думал, что она может улыбаться так светло:
-Что же, счастливого пути, королевичи!
Быстро целует и, скользнув рукавом по лицам:
-Чур, не плакать! Станете большие-пребольшие…
И еще раз улыбается нам солнечно, но это сияние только для нас: повернувшись к Маэдросу, она вновь смотрит холодно и надменно, и просит, будто повелевает:
-Об одном прошу: детей сбереги.
Он кивает ей: сберегу. Она оглядывается по сторонам, будто проверяя, все ли сделано и сказано, и на миг задерживает взгляд на Орхальдоре – он-то откуда взялся?
-Прощай, леди Кервет, - говорит он еле слышно в хаосе сборов, и она тихо и ровно отвечает «Прощай» и уходит, пробирается сквозь толпу, - не оглядываясь ни разу.
Кажется – своих ли тревог мало? Почему же тогда так запало в душу прощание этих двоих, незнакомых мне?

Наконец трогаемся, - навсегда, навсегда, навсегда, - бьется сердце. Люди, кони, крытые повозки, навьюченные добром фуры, вымпелы с восьмилучевой звездой, пару раз мелькнувшее наше знамя: караван тянется по Старой дороге, ведущей к воротам, и за очередным поворотом я никак не могу разглядеть конец шествия уходящих. На каждом углу к шествию подходят новые люди – запыленные какие-то еще до того, как ступили на дорогу, с какими-то узлами в руках. Провожающих почти нет; мы проходим по затихшим улицам, и я скорее угадываю, чем вижу бледные лица в темных просветах окон.
Я сижу на коне перед Маэдросом и старательно гляжу по сторонам, чтобы как-нибудь занять себя и не зареветь. Почему-то я не боюсь больше этого соседства. Мерное движение и медленная поступь коня, - очень клонит в сон.
От всего долгого путешествия у меня осталась память полудремы: конец леса и бескрайние равнины, туманные звезды над головой, ночные привалы, едкий с непривычки дым костра, и между ними - усталый беспокойный сон на пути неизвестно куда… Но я помню точно, как я проснулся. Полуденное солнце изрядно припекало, но жары не чувствовалось – холодный степной вечер хлестал по лицу, ерошил волосы, выбивал слезы из глаз. Я открыл глаза и поначалу не разглядел ничего, кроме белого, голубого, желто-зеленого. Потом цвета сложились в картинку, и посреди этой бескрайней степи, посреди шелеста сухих трав и свиста ветра я увидел одинокую гору, и склоны ее, как мне показалось, доходили до неба, и на вершине белели то ли не растаявшие с зимы снега, то ли стены крепости, открытой всем ветрам.
Увидев ее, я проснулся окончательно, еще не понимая, что мы пришли. Так, затаив дыхание, на исходе холодной весны я увидел Амон-Эреб.

0

34

О`Дрисколл
Феаноринги идут каяться

Нельо: Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам чтобы сообщить вам пренеприятное известие. Фэндом хочет, чтобы мы покаялись!
Турко и Морьо: в один голос Что-о?
Нельо: Нам придется устроить пресс-конференцию и признаться во всех грехах. Отдуваться за всех пойду я. Чтоб вам там позору не хлебать, я, как Старший…
Ясные очи Старшего сверкали.
Кано: И куда ты пойдешь, Пламень наш белый? Ты же их заживо сожжешь, и косточек не останется. Лучше я. Прочитаю им что-нибудь с выражением…
Курво: Не, давайте я пойду. Все говорят, что я очень на отца похож. Представляете, какую слезу можно будет выжать, если я эдак смиренным голосом… покаюсь, так сказать. Надо будет порепетировать.
Турко: Если надо слезу, то лучше пустить Мелких. Все сразу умилятся, сопли и слезы гарантированы.
Тьелкормо любил давать дельные советы.
Питьо и Телво: Мы одни не справимся. Пусть с нами пойдет Морьо.
Близнецы предпочли бы, чтобы Карнистиро пошел без них.
Морьо: Я никуда не пойду. Пусть лучше ваш фэндом идет… лесом.
Карнистиро не стеснялся выражать свои мысли вслух.
Нельо: Карантир, к тебе как раз у фэндома претензий меньше всего. Только почему ты так грубо наезжал на Ангрода? Морьо: И Ангрод пусть идет … лесом. Дориатским.
У Карнистиро на уме было то же самое, что и на языке.
Питьо: И с каких это пор, этот фэндом выдвигает условия сыновьям Феанора?
Нельо: С недавних, Питьо, постмодерн называется. Такая эпоха. Куруфин и Келегорм …
Турко: Это кто такие?
Нельо: Это ваши имена на синдаре.
Турко: И чего там от нас хотят?
Морьо: Раздеть и отыметь.
Если мастером поэтических образов в семье был Макалаурэ, то Карнистиро был мастером афоризмов.
Нельо: пытаясь сохранить серьезное выражение лица. На вас "предательские замыслы" и "попытка узурпации власти". Будьте любезны, подробный отчет. Операция "Нарготронд вылетает в трубу": цели, задачи, сроки выполнения. Только поменьше шокирующих деталей. Не забывайте, что вы "неблагодарные негодяи". Рапорт мне на стол в письменном виде.
Курво: на синдаре?
Внимание к деталям отличало Куруфинве-младшего.
Нельо: с раздражением На тохарском.
Морьо: Да тут все и без тохарского ясно. Падонки проста. Атмарозки. Тему сисег не раскрыли, животное в Бобруйск отправили, накормив галлюциногенами, даже Берена толком пришить не смогли. Курво, тоже мне стрелок. Не умеешь, не берись, называется. И Ангрист где-то посеял. Ацтой полный.
Карнистиро явно нельзя было выпускать к общественности. Он резал правду-матку, не жалея ни родных, ни близких. Нельо: На счет Финголфина, который не властолюбивый лицемер.
Лингвистическая мысль в голове Майтимо тут же радостно сообщила, что отрицание атрибуции не влияет на номинацию. Но углубляться в эту тему он не стал.
Нельо: С претензиями Финголфина я вроде сам разобрался, и вроде дядя остался не в накладе. Замечу только, что у нас не демократия, а монархия, и "мнение большинства", как сказал Морьо, идет лесом. Думаю, дядя в этом согласится со мной. Как король с королем. Так. Дальше. "Лучше бы сыновьям Феанора напасть на Ангбанд, чем на Дориат". Лучше бы Дориату на Ангбад напасть. Вовремя. Кстати на счет Берена. Требуют признать его "не слабаком", а также его права на Камень. Я не понял. Кто такой этот Берен и как его фамилия? Он что, тоже Феаноринг? Побочная ветвь?
Кано: Не кипятись, он Беоринг. Кано был одним из немногих, кто мог ласково погладить Старшего по голове без риска для жизни. Папа у нас с придурью, конечно, но маме не изменял. Кстати, с правами обычно идут обязанности. Беоринги об этом, наверно, не слышали.
Морьо: Жадность Берена сгубила.
Если бы не тяготы военной жизни, Карнистиро мог бы добиться блестящих успехов на философском поприще.
Нельо: Кстати про папу. Корабли сжег, говорят …
Курво: У него вообще все в руках горело. Чудом доплыли. Если б не шторм, пешком по дну морскому идти бы пришлось.
Кано: Brule le bois, l'ame est a moi! Интертекст был любимым коньком Макалаурэ. И вообще, много они там понимают. Это еще гомеровская традиция, корабли сжигать. Классику не знают.
Морьо: Мрак.
Именно за глубину и многогранность суждений Карнистиро прозвали Мрачным.
Нельо: Клятва. Ох, допекли они меня с этой клятвой.
Кано: А в чем проблема? Мы ж ее сдержали…
Нельо: Ну так вот и плохо. Надо было отречься. И от отца родного тоже надо было отречься. И вообще никаких прав на Камни у нас не было.
Телво: Это кто сказал?
Нельо: Это фэндом сказал, что валар сказали, что …
Курво: Пусть учат матчасть и гражданский кодекс. Особенно раздел про передачу имущества по наследству.
Куруфинве-младший хорошо разбирался в юриспруденции и мог вовремя дать ссылку.
Нельо: И еще папа бунт устроил в Валиноре.
Кано: "Ма-ма Анар-хия, па-па О-гонь Не-бес-ный"
Петь для Макалаурэ было также естественно, как и дышать.
Нельо: Ох, Кано, хватит, и так голова болит.
Майтимо был одним из немногих, кто мог заткнуть Макалаурэ без риска для жизни.
Нельо: Идем дальше. Три битвы между эльфами. Гавани, Дориат, Гавани.
Кано: Это называется кольцевая композиция. Кажется, никто не оценил этого приема.
Жизнь без литературы была пуста для Макалаурэ. Даже на поле брани он в первую очередь оставался поэтом.
Питьо: И в чем дело? Мы ж выиграли в трех сетах. Победа за нами. А победителей не судят.
Нельо: Буде с детьми Эльвинг что-то случилось, виноваты опять мы.
Кано: Это Элрос и Элронд что ли? С ними там много чего случилось во Вторую и Третью эпоху, но это не наш сюжет.
Макалаурэ всегда мыслил в рамках изящной словесности.
Турко: ковыряя сапогом паркет Вообще, мне эта идея не нравится. На счет раскаяния и прочей лабуды. Давайте арфингов вперед пустим. Пусть идут заград отрядом. Пусть сначала они покаются, а мы посмотрим и подумаем, стоит ли нам ввязываться или нет.
Стратегия и тактика были родными сестрами Тьелкормо.
Кано: Нет вины Артафинде в том, что ему медведь на ухо наступил. И мозг травмировал.
Дружный хохот.
Нельо: Примите к сведению, "Финрод - не идиот".
Турко: Да Тху его знает. По виду вроде бы и нет. А там пойди их блондинов разбери.
Нельо: Ну что, уроды, каяться идем?
все хором: Не-а
Нельо: Что и требовалось доказать.

0

35

Торэн Тирнаэль

Амариэ

I

За спиной полыхали отблески костров. Финарато усталым жестом стер с лица копоть, с удивлением почувствовал влагу, попробовал - на вкус оказалась соленой. Слезы... Он удивился. Он-то думал, что его глаза иссушили ярость и гнев на Фэанаро и его сыновей.

То, что они сделали... Нолдо тряхнул головой. Не надо вспоминать. Не надо...

Оглянувшись, Финарато поискал взглядом Артанис. Да, вот она, вместе с братьями сидит у костра. Бедная сестренка. Ему пришлось силой увести ее от берега - она все пыталась найти живых среди окровавленных тел. И страшно вскрикивала, видя знакомое лицо.

Дети Арафинвэ всегда были желанными гостями в Альквалондэ...

- Она быстро оправится.

Финарато медленно обернулся.

- Но шрамы на сердце останутся навсегда, - он грустно улыбнулся и поднес к губам ее руку. - Амариэ, любимая, тебе пора возвращаться домой...

- О чем ты говоришь? - тонкие брови удивленно вздрогнули. - Я иду с тобой в Эндорэ. Я не оставлю тебя.

- Милая... - он мучительно медленно подбирал слова. - Это будет тяжелый поход. Мы идем, чтобы сражаться, чтобы победить Моринготто и вернуть Сильмариллы... Тебе не место там.

- Мое место - рядом с тобой, - Амариэ выдернула руку, ее глаза потемнели от боли и обиды. - Если ты разлюбил меня, если хочешь вернуть мне кольцо... - эллет судорожно сглотнула, - так и скажи. Не обманывай меня, Финарато.

- Амариэ, что ты! - он осторожно обнял ее и погладил по золотым волосам. - Почему ты так решила? Я люблю только тебя, я же поклялся тебе в этом... Ну не плачь, melde, не плачь... Все хорошо... Все будет хорошо...

- Я хочу пойти с тобой, - заплаканная, с глазами, покрасневшими от слез, она была так дорога ему... - Я хочу пойти с тобой, Инголдо! Да, я ваниэ - ну и что? Я женщина - ну и что с того? Эленвэ не остается в Тирионе, она идет с Турукано!

- Она - его жена.

- Не в этом дело! Лехтэ остается, и Нэрданэль тоже, и еще многие другие... Но я - не хочу! Я хочу быть рядом с тобой!

Он очень долго смотрел на нее, и Амариэ стало не по себе. Она еще не видела его таким - словно Тьма, окружавшая их, пробралась в самое его сердце и выглядывала изнутри, усмехаясь...

- Я могу запретить тебе...

- Как? Ты мне не отец, не брат и не муж! И почему тогда ты не запретишь Артанис?

- Артанис... - он улыбнулся. - Она давно сделала свой выбор. Она умеет сражаться и выдержит этот поход.

- А я, значит, нет? - на глаза снова навернулись слезы. - Почему, Финарато? Я не понимаю тебя. Лиэндэ идет с Финакано, хотя они, как и мы, носят серебряные кольца. А Сильмэрисс? Она уходит за Майтимо. И никто не запрещает им!

Он опять молчал. Нет, Амариэ совсем не узнавала прежнего Финарато Инголдо в этом хмуром незнакомце - но от этого любила его не меньше!

- Амариэ... - он заговорил, и сердце эльфийки упало - столько было в его голосе усталой обреченности. - Послушай. Я не хотел рассказывать тебе это, я даже отцу не сказал... Я видел наше будущее.

Финарато прикусил губу и посмотрел куда-то во тьму. Слова давались ему невероятно тяжело, но он все-таки продолжил:

- Когда Фэанаро произносил свою клятву... и потом, когда он поднял свой меч на телери... я увидел всю свою жизнь. Мой путь ведет во Тьму, и только в самом его конце я увидел свет - слабый, почти не видимый за непроглядной стеной Ночи, он должен был скоро погаснуть... Амариэ, ты нужна мне больше жизни, нужна - но здесь, в Валиноре. Я боюсь, что потеряю тебя в Эндорэ и не захочу возвращаться. Мне просто незачем тогда будет возвращаться, melde. Мы затеряемся во тьме, мы никогда не найдем друг друга снова... Я не хочу такой судьбы для тебя.

- Разве ждать целую вечность - лучше?

- Но тогда у нас будет надежда. Амариэ, - он смотрел ей прямо в глаза, их волосы смешались на ветру... - Амариэ, послушай. Я вернусь к тебе, обязательно вернусь. Я не предам тебя, не обману, не забуду, не полюблю другую. Я не погибну, а даже если и так - я пройду к тебе через смерть. Ты веришь мне? Веришь, meldanya?

Ваниэ отвернулась, но увидела вокруг себя лишь Тьму. Она представила, как оба они блуждают в темноте, годами ищут и не могут найти друг друга... И так - всегда. Вечно. Без конца.

- А как же залог? - она улыбнулась одними губами, уже смирившись с неизбежным. - Что ты оставишь мне в залог?

- Свою любовь, - он поцеловал ее, и на одно мгновение Амариэ почувствовала рядом прежнего Финарато. - Свою любовь... и это кольцо.

Кровь отхлынула от ее лица. Он протягивал ей золотое кольцо, невероятно прекрасное и в то же время до боли простое. Золотое обручальное кольцо...

- Я бы попросил твоей руки, - Финарато уткнулся лицом в ее волосы, вдыхая нежный аромат, пытаясь навсегда запомнить этот миг. - Не случись всего этого - и вчера вечером я бы попросил твоей руки. Оставь его у себя, melde Амариэ, как залог моей любви к тебе. Когда я вернусь, мы опять будем вместе. Навсегда, Амариэ, обещаю.

- Иди, Финарато, - девушка отстранилась, вытирая слезы. Она в один миг изменилась, стала старше и мудрей. Она стала похожей на Индис, понял вдруг нолдо. На Индис, какой он видел ее после смерти Финвэ... - Иди, и пусть Валар будут милостивы к тебе.

Он последний раз коснулся пальцами ее волос, лица, губ...

- Возвращайся, - прошептала она чуть слышно. - Обязательно возвращайся...

Еще долго смотрела Амариэ вслед уходящему войску.

И скорбно рыдали над Морем белокрылые чайки...

II

- Государь... - нерешительно шепнул в окаменевшую тишину Берен - и облегченно вздохнул, услышав тихое:

- Я жив.

- Значит...

- Да, Эдрахил погиб, - король Нарготронда не сумел скрыть от человека свою горечь. - Мы остались вдвоем, Берен. Один из нас будет следующим.

- Прости меня, государь.

- Не надо, друг мой, - устало попросил Финрод. Глухо стукнули оковы - он попытался вытереть пот со лба, но сил хватило только чтобы поднять руку. - Я говорил уже, что давно предвидел свой конец. Жаль только, что моя смерть ничего для тебя не изменит... Я не исполнил свою клятву, сын Барахира. Может, это я должен просить у тебя прощения?

Даже в темноте он почувствовал, как Берен ужаснулся этой мысли. Мальчик... он до сих пор верит ему - ему, погубившему всех своим безумным замыслом. Как будет плакать Тинувиэль...

И Амариэ не дождется его.

Финрод закрыл глаза от боли, стиснувшей сердце. Обещая вернуться, он обманывал ее. Уже тогда он знал, знал все, что ему предстоит - не так ясно, как теперь, но все же... И он не хотел, чтобы Амариэ разделила эту судьбу.

Но как бы он объяснил ей это?

Когда ночь пала на Валинор, когда остывала кровь на берегах Альквалондэ - Финрод увидел. Тьма раскрыла ему свои объятия, и он бесстрашно вступил под ее сень. Он не мог - да и не хотел - остановиться. Старший принц Третьего Дома, благородный, прекрасный, мудрый - Артафиндэ плакал, как мальчишка, и бежал, бежал прочь от Лебединой Гавани, от распростертых на пристани тел, от широко открытых глаз... мертвых глаз своих друзей!

Он не знал, сколько прошло времени. Но вот высохли бессильные слезы, и хриплые рыдания перестали сдавливать грудь... "Где я?"

...не было видно даже тусклого огонька, осветившего бы ему путь...

И в тот момент, когда бездна отчаяния разверзлась, чтобы принять его безвольное fea, - в тот момент будущее раскрылось перед ним, подобно книге, неумолимо перелистывая страницы его судьбы...

- Я рада, что пошла с тобой, - Амариэ кутается в плащ, дует на озябшие пальцы.

- Ты не жалеешь? - Финарато берет ее руки в свои, пытается согреть их своим теплом. - Ты уверена, что ни о чем не жалеешь? Проклятие Мандоса...

- Я не боюсь своей судьбы, - непослушными губами улыбается девушка. Как же она изменилась! Всего несколько месяцев они идут по Хэлькараксэ, впереди - еще тысячи и тысячи миль... А от нее осталась лишь тень прежней Амариэ...

Нолофинвэ подает сигнал - пора идти дальше. Финарато встает...

- Melde, что случилось?

Амариэ продолжает сидеть, ее лицо заливает смертельная бледность.

- Melde! Melde, вставай! Что с тобой, Амариэ?

Ее руки холоднее льда, иней на губах и ресницах уже не тает. Последним усилием Амариэ шепчет:

- Прощай, Финарато... Береги себя...

- Нет, нет, Амариэ! - он не верит, он еще пытается что-то сделать. - Осталось совсем немного, милая, совсем немного! Ты выдержишь, ты должна выдержать! Ты же сильная, Амариэ, ты сможешь! Послушай, - он наклоняется к ней, почти касается губами ее губ, - когда мы придем в Эндорэ, я построю тебе прекрасный город. Ты будешь королевой, Амариэ, и все будут любить тебя... Амариэ!!! НЕТ!!! НЕЕЕЕЕТ!!!

- Надо идти, Финарато, - застывшее лицо Финакано искажается в муке - они многих уже потеряли в безжалостных льдах. Артанис, братья... Они стоят поодаль, не смея подойти, что-то сказать... Они не могут взять на себя даже часть его муки...

Через несколько дней они потеряли Финарато. Трещина... крик... слезы, замерзающие на щеках...

И не у кого было просить помощи Берену, сыну Барахира...

Зажмурившись, Финарато пытался стряхнуть чудовищное видение, не желая верить...

Льды Хэлькараксэ остались позади. Впереди расстилалась чужая, но все-таки более приветливая земля Эндорэ. Покрытые снегом равнины, нескончаемые леса, горы, холодно взирающие на пришельцев...

- Здесь красиво, - улыбнулась Амариэ. - Эта земля не похожа на Аман, но все-таки она прекрасна.

- Я рад, что ты так думаешь, любимая, - чуть крепче обнял ее Финарато. - Отныне здесь будет наш дом. Я надеюсь...

- Мы до сих пор не встретили Фэанаро с сыновьями, - как всегда незаметно подошла к ним Артанис. - Что будет, когда наши пути пересекутся?

- Ты жаждешь мести?

- Я хочу справедливости.

- Что же для тебя справедливость, Нэрвендэ Артанис? - Амариэ редко вмешивалась в разговоры брата и сестры, но тут не удержалась. - Ты хочешь отправить Фэанаро с сыновьями в Хэлькараксэ? Чтобы они все погибли там? Разве не достаточно потерь перенесли нолдор из-за вражды между братьями? Разве твоя "справедливость", - девушка скривилась, словно само слово было неприятно ей на вкус, - вернет Эленвэ или Иримэ? Кому нужна твоя справедливость?

- Турукано меня поддержит.

- Турукано ослеплен горем и не понимает, что творит. Он...

- Что это? - вдруг спросил Финарато, перебив спор. - Что за звуки?

- Как будто кто-то или что-то ломится через лес, - Артанис сделала шаг назад. - Не с добром оно идет сюда, я это чувствую.

Нолдэ обнажила меч, Финарато сделал то же самое.

- Амариэ, прячься! Лезь на дерево!

Легко было сказать. Ноги ваниэ не слушались, руки дрожали. Она сумела сделать всего-то пару шагов, когда на поляну выскочили странные существа... Две руки, две ноги - они были похожи на эльдар. Но их fea - Артанис на один миг зажмурилась, не веря... Их fea были наполнены невероятной злобой и ненавистью!

Но не только кузнечному делу учились у двоюродных братьев дети Арафинвэ! Засвистели стальные мечи, узкой стрелой вонзились в мягкую плоть... Убивать им приходилось впервые - но это оказалось совсем просто. Просто не думать... не думать о том, что существа эти тоже разумны...

Все было кончено за пару минут. Артанис, задыхаясь, опустила меч... и услышала яростный крик Финарато, крик, полный гнева и боли. Обернувшись, она горестно вскрикнула и упала на колени...

Амариэ, светлая ваниэ, никогда не бравшая в руки оружие, миролюбивая, добрая... Она лежала на земле, бездыханная, а из груди торчала черная стрела, окруженная ярко-красным пятном, быстро растущим... И Финарато, вскинув лицо к небу, взвыл от муки и скорби...

Он так и не сумел справиться с горечью потери. Когда их загнали в болото, король Фелагунд понял, что конец близок, и последним приказом бросил свой отряд в самую гущу схватки. Подоспевшие люди смогли только похоронить и оплакать своего короля.

А предводителем их был Барахир из рода Беора...

"Нет, нет!" - Финарато зажимал уши, не желая слышать, закрывал глаза, чтобы не видеть...

Они достигли Митрима.

Они не встретили там Фэанаро - прах его рассеялся по ветру.

Они не увидели Майтимо - близнецы, глотая слезы, рассказали все Финакано.

Макалаурэ встретил их, бледный и мрачный, с королевским венцом Финвэ в волосах. Турукано не выдержал и отвернулся. Торэн, двоюродная сестра фэанорингов, все искала взглядом своего жениха...

Что сказать? Какой мост перекинуть через растущую между Домами пропасть? Как растопить лед в окаменевших сердцах? Надменная Артанис и не пыталась скрыть своего презрения, и тем же отвечали фэаноринги... Посыпались угрозы, оскорбления... Наконец, не выдержал Айканаро. "Острые Колючки"...

Амариэ первая заметила завязавшуюся драку. Рванувшись в ту сторону, она попыталась было встать между Айканаро и Тиелкормо...

"Как это случилось?" - мрачный, словно ночь, Нолофинвэ смотрел на двоих нолдор. Айканаро не мог вымолвить ни слова, он боялся даже поднять глаза, посмотреть на старшего брата, что с мертвенно-бледным лицом стоял поодаль. И тогда Тиелкормо, запинаясь, объяснил:

"Я не увидел ее, я не успел остановить руку... Она появилась так неожиданно... Я не хотел, я не думал, что она упадет на камень! Финарато! Я не хотел, Финарато!"

Откуда взялась ненависть в светлой душе Артафиндэ Инголдо? Одним незаметным движением он обнажил меч:

"Я вызываю тебя, сын Фэанаро, на поединок!"

Через несколько дней синдар наткнулись на озеро, окруженное лесом. А на дальнем берегу, неподалеку от разбитого лагеря - следы страшной резни, и тела, тела повсюду... И где-то среди них лежала золотоволосая девушка с широко открытыми глазами, совсем как живая...

Амариэ ваниэ...

Ночь обнимала его своей дланью, но не давала успокоения. Вот опять перевернулась страница...

- Завтра ваша свадьба, - улыбнулся Эдрахил. - Жениха я вижу... А где же счастливая невеста?

Финрод неловко двинул рукой, и кубок с вином полетел на пол.

- Она уехала вместе с Айлиниэль в лес. Что сегодня за день? Все валится из рук!

- О, мой король, да ты волнуешься! - Эдрахил ухмыльнулся. - Вот это зрелище: Финрод Фелагунд не может застегнуть пряжку своего плаща! Что же тогда будет завтра?

- Спасибо, Эдрахил, - вымученно улыбнулся король. - Ты даже не представляешь, как я ценю твое участие и поддержку.

- Нет, я серьезно, - продолжал забавляться эльда. - Ты хоть кольцо-то ей на палец сможешь надеть?

- Тебя это так волнует?

- Конечно. А кто потом будет говорить мне: "Ну почему ты меня не предупредил, что кольца имеют обыкновение выскальзывать из дорожащих рук..." Эй! Я пошутил! Не надо... не надо!

Встряхнув мокрыми волосами, ближайший друг и вернейший вассал Финрода, пожал плечами:

- Холодный душ мне только на пользу... Что такое?

В зал ворвались двое эльфов. Их лица были измазаны сажей, одежда перепачкана... Эдрахил присмотрелся и вскрикнул: это были эльфы из охраны Амариэ и Айлиниэли!

- Что случилось? - Финрод не сдерживал растущую тревогу. - Что с ними? Отвечайте!

- Мой король, - склонился перед Фелагундом один из них, - прости нас... В лесу начался страшный пожар... такого не было уже много лет. Мы оказались в огненном кольце... Госпожа Амариэ...

- Госпожа приказала нам ехать впереди, - второй устало вытер копоть с лица. - Мой брат ехал за ними, чтобы помочь в случае чего.

- Мы не увидели, как начало падать дерево... Оно перегородило дорогу... Когда мы смогли вернуться, уже все было кончено. Прости нас, государь...

- Финарато? - Эдрахил с ужасом вглядывался в окаменевшее лицо короля. Не сказав ни слова, Финрод снял корону и вышел. Стража у ворот видела, как он выехал из города... и больше в Средиземье ничего не слышали о Финроде Фелагунде, короле Нарготронда.

Амариэ, Амариэ... Светлая и легкая, воздушная, ласковая, как весеннее солнце... Неужели в Средиземье ждет тебя такая судьба? Финарато вглядывался в будущее, но видел там только смерть...

От пожара и наводнения... От руки эльфа, орка, человека... В лесу, в горах, в родном городе... От страшной неизлечимой болезни... От шальной стрелы... Захваченная в плен... Пропавшая без вести...

Был только один шанс из тысячи - остаться в Валиноре. Здесь нет смерти, здесь, и только здесь она останется в живых... но тогда им никогда не быть вместе.

Да будет так...

Поверь, я знаю свой конец,
его уже не изменить;
разлука - жребий двух сердец,
судьбы невидимая нить.

Поверь, остаться лучше здесь -
ты не осилишь этот путь...
Уж лучше ждать веками весть,

чем навсегда во льдах уснуть.

Поверь, хочу я быть с тобой,
но жизнь твоя дороже счастья.
Такой нет в целом мире власти,
что сделает тебя живой...

Поверь, я не хотел идти...
Но кто тогда им даст надежду?

Напомнит им, что было прежде?
Кто их поддержит на пути?

Поверь, я знаю свой конец -
мой город, клятва, выбор, слезы,
и на пол брошенный венец,
и засыхающие розы...


Мой путь уже не изменить.

- Государь...

В темноте раздался до боли знакомый шорох. Старая - но от этого не менее злобная - волчица кралась по каменному ходу, вынюхивая следующую жертву... Отчетливо чувствовался исходящий от Берена страх и - как странно! - непонятное для короля смирение перед ужасной кончиной...

"Вот и пришло мое время..." - отстраненно подумал Финрод. Он не ощущал уже себя частью этого мира. Он отчетливо видел то, что должен был сделать...

Прощай, Амариэ...

"Но когда волк пришел за Береном, Фелагунд собрал все свои силы и разорвал оковы; он сразился с волком, и победил его; но сам Фелагунд был смертельно ранен. Тогда он сказал Берену: "Я ухожу, чтобы найти покой в безвременных чертогах, за морями и горами Амана. Нескоро меня вновь увидят среди нолдор; и мы не встретимся снова - в смерти или жизни - потому что различны судьбы наших народов. Прощай!" И он умер во тьме, на Тол-ин-Гхаурот, великой твердыне, которую сам и построил.

Так король Финрод Фелагунд, любимый эльфами и людьми более всех остальных в доме Финвэ, исполнил свою клятву... "

III

"Я вернусь".

Амариэ медленно шла по песчаному берегу.

"...когда я вернусь, мы опять будем вместе..."

"...я пройду к тебе через смерть..."

"...ты нужна мне больше жизни..."

"...я обязательно вернусь".

Она шла, не обращая внимания на игривые волны, то и дело норовившие ухватить ее за босые ступни. Если бы кто-то сейчас заглянул ей в глаза - он не нашел бы там Амариэ.

Она была далеко отсюда, в том дне... в дне Затмения Валинора.

Эльдэ села на большой черный камень, подобрав под себя ноги. Когда-то - целую вечность назад - она не любила море и боялась его.

Но тогда она еще не знала Финарато.

Теперь же она каждый день приходила на берег и сидела здесь, вглядываясь в равнодушно-спокойную гладь, пытаясь найти ответы на мучившие ее вопросы. Снова и снова она вызывала в памяти его лицо, глаза, голос... Снова и снова вспоминала, как смотрела вслед уходящему войску и ждала, что сейчас он все-таки одумается...

Когда вернулся Арафинвэ, Амариэ тщетно искала глазами его старшего сына. Рядом с ней тихо плакала Эарвен - обретя мужа, дочь Ольвэ потеряла своих детей. Они - все пятеро - ушли через льды. Через страшные льды Хэлькараксэ...

"Я вернусь..."

Амариэ помнила это, когда потянулись первые годы ожидания.

Они промелькнули, словно сон - так много нужно было сделать, так много хотелось узнать, обдумать... В те дни Амариэ была частой гостьей среди телери и в доме короля Арафинвэ. Тогда она и полюбила Море - неуловимо-загадочное, оно дарило ей успокоение. И среди рокота волн ваниэ неизменно слышала:

"Я вернусь".

Как-то Амариэ нашла на берегу жемчужины и отнесла знакомому мастеру. Спустя несколько дней на шее ваниэ появилось ожерелье, которое телери называли потом "песней Альквалондэ". И не было дня, когда Амариэ не надевала его...

"Из этого жемчуга я хочу сделать тебе ожерелье, meldanya. Оно будет таким же, как ты - чистым, незапятнанным, прекрасным... Оно будет излучать свет даже в самой глубокой тьме..."

Амариэ много говорила с Румилом; ее видели в Лориэне, во владениях Эсте, во дворце Ниенны... Ее подругами стали Лехтэ, Нэрданэль, Индис, Эарвен, Анайрэ - те, кто ждали своих мужей или детей.

Как и она...

Амариэ стала известна в Валиноре своей мудростью, но никто не понимал до конца, какую цену пришлось ей за это заплатить. Арафинвэ иногда смотрел на нее и не видел, и эльдэ знала: сейчас король спрашивает себя, почему она не ушла тогда с его старшим сыном. Многие хотели бы получить ответ на этот вопрос - но Амариэ молчала.

Так и прошли первые сто лет ее ожидания...

"Я вернусь..."

Когда время для нее начало замедляться - Амариэ помнила.

Когда было сказано все, что только было известно о Финарато - Амариэ помнила.

Когда одно его имя стало вызывать невыносимую боль - Амариэ помнила.

Когда Арафинвэ сказал: "Надо смириться с неизбежным..." - Амариэ помнила.

Она всегда помнила - Финарато обещал ей вернуться.

И залогом этого было золотое кольцо на ее руке.

Она перестала встречаться с подругами - любое напоминание о бесконечной разлуке было подобно удару кинжала. Она перестала бывать в доме Арафинвэ - все там, даже сам король, словно кричало ей о потерянном счастье.

Прошло двести лет, и каждый день стал казаться ей годом...

"Я вернусь..."

Амариэ тихо плакала ночами в своем пустом доме. А утром уходила к Морю.

"Я вернусь..."

Не у кого было узнать, что происходит в Эндорэ. И однажды Амариэ пошла к Намо.

ЧЕГО ТЫ ИЩЕШЬ СРЕДИ МЕРТВЫХ, АМАРИЭ ИЗ БЛАГОГО НАРОДА ВАНИАР?

- Намо Судия, - Амариэ склонилась перед высокой фигурой, словно высеченной из камня - ни один мускул не шевелился на его лице, только небывалой мудростью светились глаза. - Если знаешь ты что-то о судьбе моего возлюбленного - умоляю, не скрой это от меня!

Долго молчал Вала, смотря на золотоволосую ваниэ. И когда она решила уже, что не получит ответа, он заговорил:

- Только одно могу я сказать тебе: Финарато Инголдо не приходил в мои чертоги.

"Значит, он жив!"

Это уже был ответ. Если он жив - он вернется.

Она старалась не думать, что Финарато может погибнуть. Ведь тогда... тогда он навеки останется в сумрачных Чертогах - как Фэанаро, которого никогда уже не дождутся жена и мать.

И опять потянулись бесконечные годы.

Иногда Амариэ казалось, что она видит страшный сон, от которого не проснуться...

Однажды она вышла из дома - и увидела.

В саду, под деревом, что они посадили вместе... стоял Финарато. Он был таким же, как в день их прощания - золотые волосы, серые глаза, нахмуренные по привычке брови...

Амариэ выронила корзину.

- Финарато... melin... ты все-таки вернулся!

Она хотела обнять его, но он отступил назад. И убрал руку от горла.

Ни в одном сне она не могла бы представить себе такое. Плоть, разорванная в клочья страшными зубами, засохшая кровь... ее было так много... страшные следы на запястьях, разбитые в кровь губы... Он шевельнул ими:

"Прости, meldanya..."

И медленно-медленно - Амариэ окаменела, возвращаясь в кошмарную явь - медленно он растворился в утренней заре, оставив щемящую боль и ощущение неизбывного одиночества...

Этого не могло произойти.

Но это все-таки случилось.

Эльдэ упала на колени, закрыла лицо руками...

Это конец. Это конец всей ее жизни. Он не вернется. Никогда не вернется.

Никогда.

Никогда.

Никогда.

НИКОГДА!!!

Она не знала, что может быть так больно. Она не знала, что у нее теперь впереди:

Ждать.

Без надежды на встречу.

Без веры в будущее.

Без обещаний.

Без клятв.

Когда на улице шумит веселье, ты остаешься дома - это не твой праздник.

Когда мимо бегут дети, ты знаешь - у тебя никогда не будет детей.

Когда все вокруг смеются, ты уходишь - теперь ты можешь только плакать.

И это - навсегда.

"...когда я вернусь, мы опять будем вместе. Навсегда, Амариэ, обещаю".

Навсегда.

Какое страшное слово.

- Что с тобой, Амариэ?

Это Нэрданэль. Она поднимает упавшую корзину, собирает фрукты. Она знает - иногда тебе становится все равно, на самом деле все равно. А порой накатывает невообразимое отчаяние, и ты камнем летишь в пропасть безысходности...

- Финарато, - всхлипывает Амариэ, - Финарато погиб… Он погиб, понимаешь?

Нэрданэль молчит. Она понимает, даже более чем. Ее муж в Чертогах Мандоса, до скончания мира. Ее сыновья пока живы - но что это значит во время войны? Дождется ли она хоть кого-то, хотя бы кого-то из них?

Она молчит. Она знает, что словами здесь не поможешь. Нужно учиться жить с этим, учиться ждать, не имея надежды.

А вечером к Амариэ пришла Эарвен. Это было их общее горе...

Только дочь Ольвэ потеряла еще и двух младших сыновей.

Снова потекли одинаковые в своей беспросветности дни.

Амариэ все так же ходила к Морю, все так же до заката сидела на теплом от солнца камне, все так же вглядывалась в горизонт... но прошло немного времени, и эльдэ перестала видеть в этом смысл. И вот тогда ее жизнь стала невыносимой - а каждый день тянулся бесконечно.

Утром Амариэ казалось, что она сходит с ума.

Ночью она лежала с открытыми глазами и вспоминала, вспоминала, вспоминала...

"Ты не вернешься, Финарато", - шептала она во тьму. - "Ты обманул меня".

Но золотое обручальное кольцо по-прежнему охватывало ее палец.

…Она сидела на теплом от солнца камне и не чувствовала текущих по щекам слез.

"Как медленно течет время..."

- Здравствуй, Мириэль.

Худенькая, хрупкая, бледная - первая жена Финвэ никогда не смогла бы сравниться с ослепительным блеском красоты Индис. Да ей это было и ни к чему - в один прекрасный день именно любовь Финвэ вернула Мириэль к жизни.

- Здравствуй. Ты давно сидишь здесь?

- Не знаю, - Амариэ повернулась и с тоской посмотрела в глаза подруге. - Разве это так важно?

- Не знаю, - Мириэль бесшумно села рядом, зачем-то погладила рукой шероховатую поверхность валуна. Ваниэ уловила ее беспокойство и заговорила первая:

- Ты редко выходишь из Чертогов Вайрэ. Что заставило тебя проделать этот путь?

Мириэль молчала - так долго, что в глазах Амариэ появилось удивление.

- Я слышала, что ты хочешь сделать, - наконец, сказала она и почему-то нахмурилась. - И с позволения Валар хочу предупредить тебя, Амариэ - это не выход.

- Почему?

- Я, как и ты, думала, что смерть - это всего лишь сон, забытье, я верила, что там нет места горьким воспоминаниям... но это не так, Амариэ. Там, - эльдэ вздрогнула, словно от холода, - там тебе ничего не остается, как только помнить. Час за часом ты вспоминаешь - синеву неба, мягкость травы, вкус спелых фруктов, шелест прибоя... Я не думала, что буду тосковать по всему этому, мне опостылел Валинор и вся Арда. Но прошло время - не знаю, сколько, - и я забыла... забыла, как звучит смех, как улыбаются дети, как свет играет на драгоценных камнях Тириона. И вот тогда я поняла, что такое Ожидание в Чертогах. Ты хочешь возродить в своей памяти голос мужа - и не можешь. Ты пытаешься представить лицо сына - и не можешь. А потом ты начинаешь забывать имена...

- Так было с тобой? - спросила Амариэ - безразличие исчезло из ее глаз. - Но разве не будет для меня наивысшим благом все забыть?

- Нет, дорогая, ты ошибаешься, - Мириэль встала и отошла к кромке воды. - Память - это часть нас самих, нашей сути, нашего естества. Ты перестанешь быть собой, Амариэ Ваниэ. Ты непрестанно будешь пытаться вспомнить, кто ты есть. Но знаешь, - она обернулась, чуть улыбаясь, - я думаю, что забывают лишь те, кто желают этого. Я хотела - и получила. Но наши мужья, наши дети - я знаю, они не будут стремиться к этому. Они никогда не забудут нас, - Мириэль усталым жестом вытерла набежавшие слезы и вдруг добавила: - Запомни, Амариэ: в Чертогах Ожидания боль никуда не уходит.

- Значит, надежды нет, - прошептала Амариэ, отворачиваясь. - Надежды нет, и этот кошмар будет продолжаться вечно.

- Надежда творит чудеса, - слегка улыбнулась нолдэ. - Возможно, когда-нибудь наша estel воскресит умерших. Возможно, однажды - кто знает, когда это случится? - наши близкие возвратятся к нам...

...Прошло уже два года со смерти Финарато.

Амариэ проснулась поздно и долго лежала с закрытыми глазами. Совсем не хотелось ей видеть отблески яркого солнца на белых стенах, слышать безмятежное пение птиц, улыбаться в ответ на приветствия знакомых. Удалиться на несколько месяцев в сады Ирмо - как бы она хотела - не позволяла маленькая племянница, улыбчивая Тинвэ.

- Моя золотая искорка, - нежно говорила сестра, поглаживая сияющие волосы дочери. А Амариэ крепко сжимала губы, чтобы не сказать резкого слова - "золотой искоркой" прозвали в детстве старшего сына Арафинвэ...

- Амариэ! - ворвался в ее покой звонкий голосок. - Амариэ, вставай! Солнце уже давно поднялось! Поедем к Морю!

Нехотя эльдэ открыла глаза... и изумленно вскочила. Неугомонная девчонка сидела в кресле напротив и держала на руках маленького рысенка.

- Где ты взяла его? - сурово спросила Амариэ. - Ты у меня спросила разрешения?

- Ну Амариэ... - лукаво улыбнулась малышка. - Он же такой хороший, такой красивый! И потом, мне дал его твой друг!

- Кто, интересно? - Амариэ быстро перебирала в уме варианты. Арафинвэ? Вряд ли, он сейчас должен быть у телери. Младший брат - у отца в Валмаре. Племянник... нет, где бы он взял детеныша? К тому же, он скорее друг Тинвэ, а не ей. - Отвечай, проказница!

- Я его не знаю, Амариэ, - девочка восхищенно раскрыла глаза. - Он... знаешь, он такой красивый! Он спросил меня, в этом ли доме ты живешь, а я сказала, что да, и что я тоже живу здесь. Тогда он отдал мне эту прелесть и сказал, чтобы я отдала его тебе. И еще он попросил, чтобы я передала тебе привет и пожелание счастья от... - она нахмурилась, - от Финарато Инголдо...

Похоже, до Тинвэ только сейчас дошло, кто именно был этот красивый эльф.

Побледневшая Амариэ села на кровать, прижимая руку к сердцу...

Финрод быстро шел прочь от Тириона. Всего час назад он был преисполнен надежд, а сейчас... Он угрюмо спрашивал себя: почему Валиэ Ниенна, провожая его к выходу из сумрачных Чертогов, ничего не сказала? Почему позволила ему воочию увидеть свою кару, по сравнению с которой все прошедшее казалось незначительным?

Почему не сказала, что Амариэ устала ждать его?

...Нет, Финрод не осуждал свою возлюбленную. Бывшую возлюбленную, поправил он себя с горькой усмешкой. Она заслуживала счастья больше всех - оставшаяся ждать, обманутая невозможной надеждой...

Кто же знал тогда, что надежда - есть?

Эта девочка, красавица и умница, была родственницей Амариэ - Финрод сразу увидел их несомненное сходство. Надеясь на лучшее, он спросил ее... и получил ясный ответ. И совсем не нужно было заходить в дом, искать объяснений, пытаться понять... Зачем? Пусть будет счастлива. Пусть знает, что он радуется за нее.

...а в сердце занозой вонзилась боль, и нарастала в груди ноющая пустота...

Смутно он понимал, что нужно бы встретиться с отцом, с друзьями. Но сейчас, именно сейчас он хотел только одного - скорей оказаться у Моря.

Море... родное, знакомое... оно ждало его, как и всегда. Оно никогда не отвергало его, не отворачивалось, не уходило... Море знало и любило внука короля Ольвэ. И только оно могло одарить его успокоением...

И в такт шагам родилась песня - крик измученной, обманутой души...

Я верил, что возможно наше счастье,
Я шел через сомненья и страх,
Я знал, что в мире нет сильнее власти,
Чем имя melde на моих губах.

Я шел, надежду на пути теряя,
Нас мрачной ночи поглотила тьма.
Но помнил я, что верой побеждая,
Мы выживем, когда придет зима.

Я знал: ты не предашь и не разлюбишь,
Ты сохранишь последний свой обет!
...А ты сказала: "Вечно ждать не будешь"
И равнодушно погасила свет...

- Финарато! Финарато, постой!

Она догнала его, схватила за рукав. Он медленно обернулся, ожидая увидеть жалость...

Но увидел только любовь.

- Финарато, любимый, любимый мой, Финарато... - она снова и снова повторяла это, вглядываясь в милые черты, не веря, не смея надеяться... - Финарато, это и правда ты...

Она потянулась к его губам, но он остановил ее и сделал шаг назад.

- Амариэ, - голос почему-то показался ему хриплым, - Амариэ, подожди...

- Я знаю, Финарато, ты подумал, что это моя дочь, - перебила она его. - Но это моя племянница, дочь Лаурэнэллэ! Неужели ты думаешь, что я полюбила бы другого? Как ты можешь сомневаться во мне, Финарато! Если бы ты знал... - она вдруг заплакала, прижав руку к губам. - Если бы ты знал, что мне пришлось пережить...

Он все еще не говорил ни слова. Так значит, это была лишь ошибка...

- Почему ты молчишь? - она испуганно смотрела на него. В один миг вся ее мудрость и разумение обратились в пыль, она снова стала молоденькой ваниэ, ничего не понимающей - такой, какой он помнил ее.

...и все-таки Амариэ изменилась. Потемнели когда-то светлые и прозрачные глаза, изменилась посадка головы, линия губ стала тверже... Финрод смотрел на нее и не узнавал. Он понимал, что и сам стал другим. Он понимал, как трудно будет заново узнавать друг друга, привыкать... Как трудно будет, наверное, сохранить свою любовь...

Но ее полные слез глаза говорили совсем о другом:

"Любовь не обращает внимания на время, она неподвластна страданиям и скорби. Она не изменяется со временем, лишь становится глубже и шире..."

- Амариэ, Амариэ! - наконец, срывается с его губ. Еще не сделан шаг, не протянуты руки...

Но у них все будет хорошо!

0

36

Ну и фик, который был одним из первых прочитанных по этой теме.

Эстелин
Сказка про Маглора

Середина I века II эпохи

Побережье западнее устья Барандуина

Гилион сидел на ступеньках крыльца и подравнивал перья на стрелах. Он услышал за спиной легкий шорох, и две горячие ладошки легли ему на плечи.

- Ниэр, сестричка, не мешай…

- А ты обещал ехать за ракушками!

Гилион стал складывать стрелы в колчан. На охоту ему сегодня уйти не удастся. Маленькая Ниэр давно овладела искусством помыкать всеми в доме. А старший брат был ее вернейшим слугой.

- Ну, попроси на кухне еды с собой. Ты ведь захочешь есть, едва доберемся до бухты.

- Мама уже наложила нам целую корзинку. Вон, на подоконнике.

- Тогда пойдем…

- Поедем! - и Ниэр повисла у него на спине, обхватив за шею.

Гилион ухватился обеими руками за столбик крыльца и крутнулся так, что ноги Ниэр взлетели в воздух. Наградой ему был восторженный визг. Правда, пришлось еще задержаться, чтобы найти в густой траве соскочивший с ее ноги башмачок.

На человеческий взгляд юные синдар выглядели, как подросток лет четырнадцати и девочка шести семи. Счетом прожитых лет они были совсем немного старше.

Тропинка к морю петляла по чистому сосновому лесу. Почти черные снизу кроны медленно плавали в небе. Если стоять, закинув голову, и долго смотреть вверх, начинало казаться, что земля под ногами чуть колышется.

Ниэр прижалась щекой к трехобхватному стволу:

- Ой, как здорово гудит!

Через минуту она, присев на корточки рассматривала серебристый цветок ветреницы.

Гилион все же посматривал по сторонам. Здесь, в прибрежном лесу, рассчитывать на добычу не приходилось. Однако лук он натянул заранее.

Бор перешел в мелколесье. Молодые сосенки еще не успели засыпать опавшей хвоей белый песок под собой. Издали казалось, что с дюн так и не ушла зима. И среди этой белизны особенно странно и красиво золотились несколько крупных цветков.

- Гилион, смотри, какие! Я еще таких никогда не видела, - Ниэр тронула цветок пальцем. - Знаешь, что? Мы их потом выкопаем и посадим у себя в саду.

- Их называют цветками ветра, - вспомнил Гилион. - И растут они только на побережьях, на песке. Так что в саду они расти не будут.

- Ну и что? Натаскаем песку и посадим, - уверенно заявила сестра.

Ниэр первой подбежала к лежащей на песке лодке, но тут же принялась бродить по берегу, глядя себе под ноги. Пока брат сталкивал лодку на воду, устанавливал мачту и крепил парус, она успела отойти довольно далеко.

- Ниэр!

Та прибежала со всех ног.

- Гляди! - и сунула в руки Гилиону облизанную морем деревяшку. - Правда, ее принесло издалека?

Кусок нетолстого ствола отливал густо-розовым цветом и был весь покрыт асфальтово-серыми кольцами.

- Да, у нас такие деревья не растут. Наверное, это откуда-нибудь с самого крайнего юга.

- А может… оттуда, из Заморья?

Гилион посмотрел на туманный горизонт.

- Может быть.

Ниэр уселась на руль.

На выходе из бухты ветер посвежел, и лодка понеслась, взбивая пену острым носом и подпрыгивая на волнах. Маленькая синдэ принялась напевать что-то.

- Давай поплывем подальше! На тот берег, где старые ивы.

- Куда захочешь, туда и поплывем, - ответил брат, туже выбирая шкот.

- А в Заморье?

- Давай подождем плыть в Заморье? - засмеялся Гилион. Сперва тут поживем!

- Сплаваем и вернемся, - беспечно ответила Ниэр, черпая ладошкой пену. - Вон как быстро мы плывем, даже чайки отстают.

- И все же до вечера мы, точно, не успеем сплавать, - серьезно ответил брат. - Надо было встать пораньше и по лесу идти быстрее. Тогда, может быть, и успели… Ой, что ты делаешь!

Ниэр обеими руками плескала ему в лицо морскую воду.

- А ты не смейся надо мной! Ты думаешь, я не знаю, сколько надо плыть через море?!

- Зачем же тогда говоришь?

- Просто хочется посмотреть, что там, на Западной земле…

Гилиону пришлось свеситься за борт - лодка шла под крутым бакштагом.

Можно было, конечно, и не мчаться так. Но юных синдар радовала скорость, соленые брызги, гулкие удары волн в днище.

Они приплыли в небольшой залив между лесистыми мысами. Здесь, в море впадал ручей с чистой водой. Древние ивы росли на его берегах, открывая бегущую воду только у самого прибоя. При сильном ветре море доставало до корней ближних деревьев, и они выросли корявыми и низкорослыми. Зато остальные были громадны. Их стволы много раз разламывались под тяжестью собственных крон. Но коснувшиеся земли ветки становились новыми корнями. Под корой пробуждались скрытые почки, лежащий ствол покрывался густой порослью. Деревья расползались вширь. Каждое из них уже превратилось в рощицу.

Предоставив брату возиться с лодкой и парусом, Ниэр скинула платье и вошла в воду.

На самом деле нырять за раковинами было вовсе не обязательно. Море без конца выбрасывало их, уже отмытые и отбеленные. Куски янтаря тем более следовало искать на берегу. Но так интересно было скользить над самым дном, перебирать водоросли, распугивая мелких рыбешек и прочую живность. А вынырнув, можно отдавать свое тело волнам, высоким и сильным на длинных отмелях. Вода несет, переворачивает и, вдруг отхлынув, оставляет лежать на песке. Хорошо и прыгать с нескольких камней, невесть как оказавшихся на этом плоском берегу. Раскинув руки и разогнувшись в полете, словно по-чаичьи зависая над водой. Или резко толкнувшись, чтобы перекувыркнуться в воздухе и поднять побольше брызг…

От соленой воды им обоим захотелось пить. Не тратя времени, чтоб встать на ноги, они прямо из моря на локтях вползли в устье ручья. Пресная вода было холоднее и как-то жиже морской.

- Знаешь, там, далеко на юге есть такие ползучие зубастые звери, - сказал Гилион, переворачиваясь на спину. - Они тоже лежат в воде и всех кусают.

- Нам некого укусить…

- Как - некого? А мамин пирог?!

Они выскочили из ручья и наперегонки помчались к лодке.

Гилион набрал сухих ивовых ветвей и стал разжигать костер. Ниэр в это время старалась расчесать его волосы костяным гребешком. Волосы спутались и слиплись от соленой воды.

- Ой, ну перестань! Больно ведь! - наконец не выдержал тот.

- Все равно, надо причесаться. Нельзя ходить лохматым, как лесной человек…

- Ты права. Вот и я тебе сейчас причешу…

Гилион вдруг прыгнул прямо с колен назад и чуть в сторону. Гребешок оказался у него в руке.

Ниэр взвизгнула и бросилась прочь. Через мгновение она сидела высоко на иве.

- Оставайся там подольше, сестричка, хорошо? А то в корзинке не так уж много тянучек…

- Гилион, там кто-то идет.

Тот вскочил, вглядываясь в заросший черемухой склон.

Сперва показалось, что в бухту спустился человек - таким замедленным и неровным казался его шаг.

Пришелец добрел до камней, постоял, глядя в море, и стал на них взбираться. Тут его движения сделались по-эльфийски точными и плавными. Он словно перелетал с одного валуна на другой. Добравшись до последнего, самого высокого, он сел, поджав ноги и все также неотрывно глядя на морской горизонт.

- Гилион, кто это? - Ниэр крепко держала брата за руку.

- Не знаю. Это эльф. Только я его никогда раньше не видел.

- А что он там делает? Давай подойдем и спросим?

Опасаться эльфа было смешно и нелепо, но Гилион ощутил странную неуверенность, когда поднялся на россыпь. Сидевший не повернул головы, словно не услышал подошедших.

Он был очень высок ростом. Иссиня-черные волосы его, хоть и спутанные, но блестящие, свободно лежали на плечах. Одежда из черного шелка, когда-то расшитая серебряной канителью, сильно обтрепалась. Прорехи были неумело, а скорее, нестарательно, заштопаны. На чешуйчатой перевязи висел длинный меч.

Ниэр шагнула из-за спины брата и тихо сказала:

- Айа…

Сидевший несколько мгновений не шевелился и вдруг резко обернулся. Черты его лица были тонки и правильны, но тверды, как отчеканенные. После мягких лиц синдар они казались угрожающими. Из-под стрельчатых бровей холодно и враждебно смотрели ярко-зеленые глаза. Гилиону захотелось взять сестру за руку и быстро уйти.

- Айа, - повторила Ниэр упрямо. - Пойдем с нами, поедим. А то ты, наверное, голодный.

Черноволосый эльф продолжал молча смотреть на них. Выражение его глаз медленно менялось. Он словно с трудом выплывал с большой глубины. И сил вынырнуть могло не хватить…

- Пойдем, - Ниэр тронула сидящего за локоть.

Тот отпрянул - и оказался на поверхности своей бездны. Враждебность во взгляде пропала. Но Гилион чувствовал, что пришелец все же не до конца понимает: наяву он видит двух детей, или это продолжение его болезненных грез. А то, что ему больно, синдар давно ощутили.

Эльф встал, придерживая меч, и шагнул к берегу.

У костра он присел на расстеленное одеяло и стал безотрывно глядеть на огонь. В глазах его гнев сменялся печалью или радостью, что на грани отчаяния. Гилион попробовал прислушаться - и сразу его затопило яростью, страстным порывом и такой болью, что захватило сердце.

Ниэр между тем подсовывала эльфу маленькие кусочки пирога, копченого мяса, сладостей, не забывая подавать кружку с ягодным соком. Тот ел, не замечая, что делает. Он ничего не ронял, не путал предметы, но разумом продолжал странствовать в своих краях, далеких и ужасных. Его правая ладонь, безжизненно лежавшая на колене, была завязана обрывком его же плаща.

Ниэр посмотрела на грязную повязку, хмыкнула, как взрослая, и достала свой платок.

- Не бойся, я дергать не буду. Я тихонько развяжу… Ой, Гилион!..

Ладонь пальцы черноволосого эльфа были все в лохмотьях сожженной кожи, в ране виднелись белые нитки сухожилий.

Эльф смотрел на свою искалеченную руку спокойно и с каким-то недоумением. Он не дернулся, когда Гилион платком и морской водой стал очищать рану. Ниэр тем временем сбегала в заросли и вернулась с пучком травы.

- Вот, зверобой, трехлистка, кошачья лапка. Сейчас приложим, и тебе будет совсем не больно…

Эльф посмотрел на нее внимательно. Он ни разу не попытался отдернуть руку. Видно, боль для него тоже существовала где-то далеко. Когда Гилион затянул узелок на повязке, незнакомец встал и молча пошел к морю. Там он сел на Песок почти у самого прибоя и ста смотреть на волны.

- Гилион, отвезем его домой, - требовательно заявила Ниэр.

- А он согласится?

- Давай попробуем. Нельзя же его тут бросить!

- Это уж конечно.

Они сложили в корзинку свою добычу - всего-то десятка два розовых фарфорок и горсть янтаря.

Когда Гилион начал устанавливать мачту, черноволосый эльф вдруг встал и подошел к лодке. Левой рукой он легко вдвинул мачту в гнездо, одним движением поднял парус.

- Ну, обрадовалась Ниэр, - он поплывет с нами!

Действительно, незнакомец жестом попросил разрешения управлять парусом.

Ветер был еще свежим, и лодка полетела по волнам вприпрыжку. Эльф, левой рукой держа шкот, совсем свесился за борт. Ниэр показалось, что зеленые глаза повеселели, вековечный лед в них начал таять.

В своей бухте было, как всегда, пусто. Эльф помог ребятам свернуть и убрать парус.

- Пойдем к нам домой, - уже привычно скомандовала Ниэр. - Мама накормит тебя по-настоящему. И одежду новую даст.

Эльф молча глянул на нее, отошел и присел на сосновый выворотень. Глаза его снова стали серовато-зелеными, как море в пасмурную погоду.

- Ты что, так и будешь сидеть тут один? Почему?

Эльф, глядя в море, вдруг запел: тихо, словно для одного себя.

Гилион замер, боясь помешать певцу. Ниэр придвинулась ближе.

Видения грозные, горькие и прекрасные вставали перед маленькими синдар. Ушедшая эпоха, великие подвиги, страшные поражения. Меркнущий свет покинутого Валинора и багровая тьма Тангородрима. Золотозвездные знамена, ведущие в бой. Серебряные кольчуги в затоптанной траве. Кровь, капающая с меча на узорный пол. Содрогающиеся горы, ревущее море… Серое облако безысходного отчаяния…

- Пошли, Ниэр, - тихо сказал Гилион.

Девочка взяла брата за руку.

Уже поднимаясь на заросшие дюны, они оглянулись. Эльф неподвижно сидел на выворотне, только морской ветер раздувал его черные волосы.

Дома Ниэр сходу выложила их приключение старшим. Гилион едва смог вставить пару слов в рассказ. А потом его сестра уселась на лавку и повторила песню незнакомца. Не только от слова до слова - памятью эльфов не удивить - но и сумела передать печаль и жгучую боль скальда.

- Почему вы не привели его? - удивилась мать. - Разве можно оставлять его там?

- Так он не хотел! - воскликнул Гилион.

Отец вдруг усмехнулся:

- Я знаю, кого встретили дети. Это Маглор, единственный уцелевший сын Феанора, вождя нолдор. Я слышал о нем в Митлонде. Он давно блуждает один по морскому берегу, и никому до сих пор не удалось заговорить с ним. Видно, он не желает больше жить среди эльдар.

- А я думаю, - решительно произнесла Альвэн, младшая сестра матери, - у него просто помутился разум от всего, что случилось. Надо сейчас же пойти и привести его сюда хоть силой.

- Силой? Маглор - величайший боец даже среди мастеров меча у нолдор. А феаноринги вообще - сперва наносили удар, а уж потом думали, кого и за что ударили. Нет, его следует предоставить его собственной судьбе. И он сам ее выбрал.

- Выбрал? Да он не помнит, где находится и что делает!

- Тем более, его бессмысленно убеждать в чем-либо…

- Подождите, - сказала мать. - Чего нельзя сделать убеждением или силой, можно добиться хитростью. Завтра я схожу к целительнице и возьму у нее сонный отвар. У ребят этот Маглор один раз взял пищу, возьмет и еще. Вот я и добавлю этот отвар ему в питье. Ну а потом его можно будет перенести в дом. Или на корабль. Может, король Кирдан сможет вылечить сына Феанора. Или отправит его за море.

- Где ему и место, - заключил отец.

Мать на рассвете отправилась к целительнице за снотворным и мазью от ожогов. Гилиону и Ниэр было велено дождаться ее возвращения с лекарствами.

- Сестричка, я сбегаю на берег и вернусь.

- Я с тобой! - вскочила Ниэр.

- Нет, ты подожди меня дома. Я быстро. А ты за это время посади свои цветки ветра. Зря я, что ли, вчера их нес, а потом таскал для них песок.

- Ладно, - Ниэр прижала палец к губам. - Я их посажу. А если ты за это время не вернешься, я приду к тебе.

Маглора Гилион нашел на том же выворотне. Похоже, что нолдо всю ночь просидел так, завернувшись в свой рваный плащ. Разве что гребешком Ниэр расчесал волосы да сорвал зачем-то один светло-золотистый цветок.

Гилион хотел окликнуть сына Феанора по имени на нолдорский лад: может, отзовется. Но, подойдя, передумал. Маглор не оглянулся на шорох песка. Губы нолдо пересохли от соленого ветра, из трещинок выступила кровь. Сейчас ничего не стоило подсунуть грезящему певцу флягу со снотворным. А король Кирдан - Перворожденный, знает, наверное, все на свете. Король, видевший первый восход Солнца, сможет вернуть этого нолдо к жизни… И Маглор видел первый восход. А на его мече была кровь: тех, кто ушел в Заморье и тех, кто жил по эту сторону, в погибшем Белерианде. Кровь синдар. Может, Кирдан прикажет застрелить сына Феанора и бросить в море?

Нет, этого не может быть! Сам Гилион не чувствует ненависти. Наоборот, он представляет себе этого нолдо в высоком шлеме со звездой на очелье, в сверкающей кольчуге. Вороной конь мчится, раздувая алые ноздри, витязь врубается в толпу врагов…

Маглор медленно обернулся, словно на невнятный зов. В глазах тот же серый туман ненастья над зеленым морем. Зачем-то искалеченной правой рукой попытался взять цветок, уронил его на песок. Гилион глянул на море.

В бухту, вразнобой взмахивая веслами, входил корабль. Это была неуклюжая посудина, похожая на корабли Кирдана, как тюлень на чайку. Кроме того, спереди под водой у него торчало какое-то несуразное бревно. Несколько моряков стояли на носу. Гилион уже разглядел их длинные черные бороды и вьющиеся волосы. Один, видно, начальник, размахивал руками, показывая в сторону берега.

Маглор снова повернулся к морю и тоже увидел корабль. Нолдо невесомо прянул на ноги, его левая ладонь легла на рукоять меча.

Корабль вполз на отмель. С него стали прыгать люди. Это были несомненно люди, причем, неизвестного Гилиону народа: невысокие, кряжистые, с черными волосами и бронзовой кожей.

Зато Маглор, видно, знал таких людей. Он неожиданно зло улыбнулся, подобрал цветок и заправил себе в волосы. Потом сбросил плащ на песок и сделал несколько шагов вниз, к пляжу.

- Маглор, кто это?

Нолдо оглянулся и махнул рукой в сторону леса - уходи. Но Гилион уже понял, что люди на этой посудине - враги. Он потратил несколько мгновений, чтобы упереть стержень лука в выворотень, нажать коленом на перекладину и накинуть тетиву на первую зарубку.

- Маглор, бежим!

Тот в ответ покачал головой.

Гилион понял его. Да, ни один смертный не догонит эльфа и уж тем более не выследит его в лесу. Но врагов на корабле не меньше пяти десятков. Они просто поднимутся на берег и без труда найдут их дом. А поселение синдар совсем не крепость. Значит, надо твердо встретить их здесь.

Маглор мог бы объяснить юному синдо, что на корабле приплыли с юга охотники за рабами. Один из народов, служивших Морготу, особенно увлекся торговлей живым товаром. Об эльфах охотники мало что знали. Те из них, что сталкивались с эльфами на суше и на море, домой уже не возвращались. Этот корабль носила буря, работорговцы искали бухту для ремонта. И, увидев на берегу юношу и мальчика, решили захватить их.

Но Маглор уже отвык говорить с кем-либо. Он молча указал Гилиону отойти шагов на десять к сосновому мелколесью. Тот уже и сам понял, что сможет прикрыть нолдо стрелами только с некоторого расстояния.

Работорговцы не очень испугались, когда предполагаемая добыча вдруг оказалась вооруженной. Лук у светловолосого мальца наверняка слабенький, на лесных птиц, а самонадеянного мальчишку постарше сейчас обезоружит их мастер меча.

Гилион рассматривал подбегавших врагов. У тех руки и ноги выше колен были голыми. Грудь прикрывали кожаные доспехи с нашитыми на них металлическими бляхами, бедра - такая же юбка из нешироких лент. Стрел всего два десятка, значит, надо не потерять ни одной.

От группы пришельцев отделилось четверо. Впереди шагал чернолицый гигант - Маглор при его росте достал бы этому головой до плеча - с мечом и металлическим щитом. За ним почти крались трое в доспехах и с веревками в руках. Гилион подумал и взял на прицел ближнего с веревкой.

Эльфийская стрела прошла насквозь, показав жальце из затылка работорговца. Двое других не успели сообразить, в чем дело, как свалились, пораженные в горло.

Гилион глянул на Маглора. Черный великан махал своим коротким, но широченным мечом с такой силой, что ветер от клинка подбрасывал песок. Казалось, еще миг, и эльф, прикрытый лишь тонким шелком, будет изрублен на куски. Но устрашающий меч тревожил только песчинки. Гилион видел, что для нолдо бой был развлечением. Маглор гонял уже запыхавшегося великана вокруг себя то по кругу, то восьмерками. Тот уже несколько раз врезался в сосенки, и темное свирепое лицо было исцарапано в кровь. Вот эльф подставил противнику ногу - тот рухнул наотмашь, вскочил, весь облепленный белым песком. В слепом бешенстве, выставив перед собой меч, черный ринулся на хрупкого на вид эльфа. Маглор чуть отступил, и тот врезался в подбегавших своих приятелей. Не меньше пятерых свалились в в одну вопящую кучу - меч великана нашел чей-то живот.

Гилион рассмеялся и тут же наложил новую стелу.

Работорговцы бросились на верткого мечника целым десятком. Гилион быстро свалил двух из них. Маглор, как-то повернув меч, чиркнул по ногам одного, другого, третьего - те свалились - и остался против пятерых. Этим тоже пришлось побегать и поваляться на песке. Маглор уходил от удара в последний момент, и мечи нападавших то и дело задевали своих. Один из них упал, раненый в бедро. Тут в свалку бросился тот же черный великан. С ревом взмахнул мечом и отсек руку, которую его приятель протянул, чтобы схватить нолдо за перевязь. Раненый с воплем рухнул, а Маглор поймал великана на прямой выпад в горло.

Гилион бил метко - все стрелы ложились в цель. Вдруг что-то свистнуло у него над головой. Краем глаза он увидел короткую толстую стрелу, наполовину ушедшую в песок.

Двое лучников устроились за бревном на носу корабля. Над бортом торчали еще четыре лучных рога.

Лук у Гилиона действительно был слабым - по эльфийским меркам. Он вполне мог добить со своего места до корабля. Но для верности он все же отошел от мелколесья на полдесятка шагов и опустился на одно колено. Юный синдо вступил в дуэль с лучниками южных морей.

Маглор метался среди врагов языком черного пламени. Десяток трупов отмечал его путь. Теперь его уже не пытались ни захватить, ни обезоружить. От него защищались, выставляя перед собой щиты. Если бы не лучники на корабле, Гилион мог бы сшибать южан, как яблоки. Пожалуй, работорговцы с удовольствием убрались бы из бухты, если бы неистовый боец дал бы им возможность столкнуть корабль с отмели.

С корабля донесся хриплый крик, и несколько стрел воткнулись у ног Маглора. Гилион в это миг снял одного из стрелков на борту. Маглор взмахнул мечом перед собой - и четыре стрелы упали, перерубленные на лету. Пятый припоздал с выстрелом, и ему повезло больше: его стрела царапнула нолдо в левое плечо. А сам лучник уже завалился на палубу со стрелой Гилиона в левом глазу.

Один эльф успешно атаковал целый строй разбойников, а другой выигрывал поединок стрелков. На борту корабля остался всего один лучник, и Гилион выжидал, когда тот попробует высунуться. А пока свалил стрелой в ухо одного из противников Маглора.

Вдруг нолдо пошатнулся. Выпрямился, отбил одним движением два вражеских меча и, оступившись, упал на колени. На него кинулись с радостным ревом.

В первый момент Гилиону показалось, что это новый финт - так легко и стремительно Маглор вскочил на ноги, отбил удары и свалил еще одного противника. Но тут же упал на песок, неловко оперевшись на обожженную ладонь. Меч еще раз сверкнул в воздухе.

Гилион выпустил две последние стрелы и подбежал к Маглору. Тот смог еще приподнять голову:

- Стрела… сильный яд… прощай, Гилион…

- Мы встретимся… - машинально произнес синдо.

Маглор с горькой улыбкой качнул головой и закрыл глаза.

Гилион поднял серебристый нолдорский меч. Он оказался совсем нетяжелым и очень удобно лежал в руке.

Работорговцы не решились подойти ко второму бойцу. Тот проявил себя удивительно метким стрелком, мог оказаться и ловким мечником. Уцелевший лучник прицелился под левую лопатку мальчишки и спустил тетиву.

Ниэр вылила на цветы ветра вторую лейку и пошла к роднику зачерпнуть воды третий раз. Тут она подумала, что воду вполне мог бы носить старший брат. А он до сих пор не вернулся с берега. Может, сумел разговорить знаменитого скальда и теперь слушает его рассказ?

Ниэр бросила лейку на траву и пустилась напрямик через лес.

Прижавшись к огромной сосне, она смотрела на пляж и никак не могла понять, что там произошло. Какие-то люди сталкивали в море широкий низкобортный корабль. Еще несколько стояли у двух тел, распростертых на песке. Черные волосы Маглора сплелись с серебристыми прядями брата. На одежде нолдо кровь была незаметна, а светло-голубая рубашка Гилиона сделалась бурой на груди.

Потрясенная, Ниэр не сразу обратила внимание на странное сияние, разгоравшееся в море. Но вот свет под волнами стал таким сильным, что его заметили люди. Они закричали, показывая на выход из бухты. А там вспухала водяная гора. Вот она докатилась до мелководья, вспенилась гребнем и обрушилась на берег. Волна закрыла молодые сосенки и докатилась почти до самого леса. А когда вода схлынула, песок стал чист, бел и ровен. Не только мертвых и живых, но и разбойничий корабль смыло без следа.

Молодые сосенки уцелели почти все. В пушистых ветвях одной из них Ниэр потом нашла меч Маглора, зацепившийся крестовиной.

Буланый белозвездный конь легко ступал по каменистой тропе. Сидевший на его спине эльф кутался от ветра в длинный плащ с капюшоном. Всадник знал, что тропа выведет его к поселению нолдор, что еще живут здесь, в Форлиндоне. И радость смешается с печалью, когда они узнают, что приехала Ниэр по прозванию Серебряный Голос, единственный скальд, слышавший от самого Маглора его последнюю песню. Ниэр споет "Нолдолантэ" на квэнья. А потом на родном синдарине свою песню о гибели Маглора.

0

37

Автор - nolofinve
Доброе слово и дракону приятно

Он был первым опытным экземпляром, выведенным в лаборатории Ангбанда, а первый блин...ну в общем понятно.
Не зная, к какому гнусному делу пристроить полуразумного змея размером с удава-переростка, главный вивисектор твердыни, лорд Саурон приказал выбросить неудавшийся экземпляр вон - пусть мол сам добывает себе пропитание.
Змееныш и добывал, охотясь в горах на зазевавшихся зверушек, а заодно понемногу набираясь разума.
Как-то раз змей рискнул покинуть горы и порезвиться в степи. Где сразу же и попался на глаза отряду пограничников-квенди, каковые и устроили на него настоящую охоту.
Эльфы гнались за странной змеей до горного кряжа. Змееныш забился в щель меж двумя камнями, но размеры не дали ему скрыться от зорких глаз преследователя.
Бедняга глядел на обнаженный меч в руке высокого эльфа и горько оплакивал по осанвэ свою судьбу.
- Да ты разумен, - удивился эльф и выругал Моргота, который, по его мнению, был повинен во всех бедах Арды, в том числе и в появлении змеев-мутантов.
- А впрочем ты мал, и много беды не наделаешь, - сделал эльф вывод, вложил в ножны меч и пошел на голоса, которые окликали лорда Финдэкано
Вскоре после своего чудесного спасения змееныш услышал Зов.
Сопротивляться Зову лорда Саурона он не мог, а посему вскорости снова оказался на лабораторном столе.
Из лаборатории вскорости выползла огромных размеров тварь с повышенным коэффициентом злобности, которая к тому же еще и дышала огнем. Вместе с боевыми качествами змей получил огромную силу гипнотического внушения, в чем сознаваться хозяевам не спешил, а также имя Глаурунг, звание дракона и первое боевое задание.
Его подчиненные уже передвигались на лапах, но разумность и огнеопасность их была еще на довольно низком уровне. Глаурунг принял командование и двинулся в поход в сопровождении еще четверых дракончиков и целой орды орков.
Какое-то смутное воспоминание однако заставило его двинуться не на юг - к первой приграничной крепости, а на восток... Благодаря своим усилившимся ментальным данным, Глаурунг твердо знал, что здесь эльф по имени Финдекано не попадется ему на пути.
Он обошел стороной и крепость Химринг - ибо там пребывал лучший друг означенного Финдекано.
Вернушись же назад - дракон был очень испуган, ибо весь Ангбанд говорил о том, что какой-то безумный эльф сражался с самим Хозяином у врат твердыни. Глаурунг боялся, что это и был его старый знакомый, но безумец оказался его отцом, и змей вздохнул с облегчением.
Хозяева Глаурунга были удовлетворены результатом похода и наградили змея титулом Отца Драконов.
Змей, однако, понимал, что в лаборатории разрабатывается новый, усовершенствованный вид огнедышащей твари, с которой ему придется рано или поздно оспаривать первенство.
А умирать Глаурунг не хотел.
Он нашел в одной из пещер Ангбанда старую орчанку, о которой говорили, что она может предсказывать будущее, и долго убеждал ее в том, что он не собирается ею ужинать, а всего лишь хочет послушать пророчество.
После повышенной дозы мухоморной настойки, орчанка изрекла, что нового дракона Глаурунгу бояться нечего, а погибнет он от руки адана по имени Турин Турамбар.
Змей принял это к сведению и задумался.
Он неслышно скользил по подземным копям, наблюдал за поведением пленников - эльдар и аданов, думал, сопоставлял, размышлял... Несколько удачных побегов стали возможны потому, что орки-часовые вдруг внезапно исчезли со своих постов. Глаурунг следил за беглецами, не вмешиваясь, если они натыкались на внешние посты - и обновленный его разум просчитывал варианты и делал выводы.
В новой войне Глаурунг, согласно стратегическим планам своих хозяев, должен был разрезать надвое эльфийское войско и не дать ему объединиться вновь. Но у Отца Драконов были свои планы, в которые он никого не посвящал.
Появившись на поле битвы, он развернулся хвостом к отряду преградивших ему дорогу гномов, и ринулся туда, где двое барлогов крушили уже немногочисленную эльфийскую дружину.
Барлоги смертны... В особенности, если на них внезапно набросится великанский огнедышащий змей...
Глаурунг охватил кольцом из хвоста израненного эльфа, который только что пытался сражаться с двумя барлогами сразу, и поднес его к своим глазам.
- Договоримся, король?
Страха не было на лице пленника - лишь удивление и боль. Змей ослабил хватку и продолжил:
- Я предлагаю тебе союз... Ты меня не узнал - да и немудрено, я с того времени немного вырос...
Заключим сделку - я помогаю тебе сокрушить Ангбанд, а ты выдаешь мне человека по имени Турин...
- Не знаю... - эльф пытался вдохнуть, - такого...
Но Глаурунгу удалось поймать тень осанвэ и слово "ребенок", прежде чем король закрыл от него разум.
- Ребенок, - вздохнул дракон, - значит бесполезно. Впрочем - ты и взрослого не выдал бы. Тогда второй вариант - пообещай мне, что будешь держать этого мальчишку подальше от Дор-Даэделота. Только это пообещай. Я даже не буду разузнавать, какого он рода...
- Почему... я...тебе...должен верить?
- Потому что я твоя последняя надежда, - оскалился дракон, - как у вас там... Эстель.
И с удивлением услышал смех пленника.
- Ты не похож на эстель, - сказал эльф, - но я даю обещание... В конце концов - мне нечего терять.
Глаурунг осторожно поставил короля нолдор на землю и развернулся мордой к Ангбанду...
***
Многие годы он предавался сладкому безделью, греясь на камнях, под скупым северным солнышком.
У Глаурунга была компания - он выторговал у победителей последний опытный экземпляр лорда Саурона - крылатого дракончика, которого и назвал Анкалагоном, а также яйцо, из которого, на счастье Анкалагона, вылупилась крылатая самка.
Теперь пара крылатых драконов пестовала сына, которого они назвали Смаугом.
Лишь один раз Глаурунг услышал Зов - Зов, которым некто пытался приманить крылатую троицу.
Но на могучего Отца Драконов Зов уже не действовал. А потому он осторожно подкрался к существу, называвшему себя Аннатаром, и дохнул огнем...
- Будешь знать, - хмыкнул змей, - как вивисекцией заниматься. Отправляйся в Мандос - там тебе самое место...
Эльфы Дор Даэделот посещали редко - Глаурунга не любили за его "подвиги" в Дагор Браголлах. Но король нолдор приезжал частенько.
От него Глаурунг и узнал, что Турин, сын Хурина, который получил воспитание в Нарготронде, и женился там на эльфийской принцессе, в конце концов отправился неисповедимым Путем Людей. Узнал - и вздохнул с облегчением...

0

38

Ита Морнэ

Айа, государь Нолофинвэ!

Сегодня государь был еще мрачнее, чем вчера. Конечно, ведь Эленвэ умерла… хотя, нет, неверно, мама говорит, эльдар уходят, а не умирают. Надо запомнить. Но я еще такая маленькая, все время все забываю. Мама сказала, чтобы я не совалась куда не следует. Интересно, а куда следует? Повсюду белый снег, холодный лед и темнота. Мама говорит, чтобы я никуда не отходила. Странная она, куда же я уйду?

А когда настало завтра, и лорд Турукано пошел один, без Эленвэ, государь долго смотрел на север (я думаю, что там север, потому что все говорят, мы идем на север, а мы идем туда, куда нас ведет государь). Наверно, там нас должны ждать. Хотя, впрочем, кто может ждать? Брат государя зачем-то сжег корабли. Было очень много пламени, и дыма тоже было много. Папа побледнел весь, когда эльдар рассмотрели пожар. Я сначала подумала, что это у них случайно получилось. Может, совершенно нечаянно факел куда-нибудь упал… или, может, это пламенный дух лорда Феанаро вспыхнул. Я все время слышала, что его дух очень пламенный. Наверно, и загореться может.

Потом настало еще одно завтра. Мы все шли, шли… это было ужасно надоедливо. Ничего не меняется, всем плохо, почти ничего нет из того, что можно съесть. Всегда холодно, даже если мама заворачивает меня в три плаща сразу (мой, папин и ее). Государь иногда тихо разговаривает с эльдар, у него такой хороший голос, почему-то когда он говорит, мне становится как-то лучше. Не знаю, хороший у него голос, и не кричит он, как лорд Феанаро. Жаль, что он не поет. Когда-то давным-давно, я еще меньше была, я слышала, как государь поет. Красиво так. Говорят, что лорд Макалаурэ поет лучше, но я его не слышала. Мы почему-то с ним не встречались. Мама сказала, это потому, что наши Дома не дружат, лорд Феанаро к нам как-то не так относится. Потом, правда, я все же видела и слышала Макалаурэ, только он совсем даже не пел, он кричал. Они вообще все шумели. Сначала прокричал лорд Феанаро, потом все семеро лордов — его детей — бросились к нему и повторили, что он кричал. Так странно это было, при свете факелов трое из его сыновей казалось, тоже вспыхнули. Они трое рыжие такие. Но каждый почему-то по-разному. И все равно рыжие. А двое очень похожие. Я на них смотрела-смотрела, слушала-слушала, так и не поняла, о чем они кричали. Но серьезно кричали. А государю не понравилось. Он стал спорить с лордом Феанаро, и младший брат государя тоже стал спорить. Да, кстати, младший брат государя ушел от нас. Это было после того, как мы в Гаванях побывали. Там что-то очень плохое случилось. Многие плакали. Я спрашивала маму, что случилось, но она молчала и все смотрела на кого-то. Я не видела, на кого, я маленького роста пока. Вот вырасту!

Опять настало очередное завтра. Я спросила папу, когда мы придем. Он печально так посмотрел на меня и сказал, что мы никогда никуда не придем. Мама на него рассердилась. Она сказала, что мы обязательно дойдем, что все будет хорошо. Они стали спорить. Папа говорил, что они совершенно зря отправились в этот поход, а мама говорила что-то совсем непонятное:

— Не ты ли первый кричал, пойдем, лорд! Нам нужно отомстить за короля! Кто говорил, что надо непременно идти за Феанаро?

Только это я и поняла. Нам надо было идти за лордом Феанаро. Почему, интересно? Я спросила маму, а она сказала, что со мной все будет хорошо. Да знаю я это! Я видела, как государь смотрит на детей, он не позволит мне умереть, ведь он же государь. Я один раз споткнулась, упала, носом пропахала дорожку в сугроб. Никто не успел опомниться от моего падения, как он меня подхватил на руки и стал отряхивать. Он тогда спросил, ушиблась ли я, может, он понесет меня на руках? Я гордо сказала, что совсем не ушиблась, и совсем не устала. Сказала ему большое спасибо и спросила, когда мы наконец придем. Он ответил, что скоро. Я спросила, куда мы идем. Он начал объяснять, что мы идем в какие-то смертные земли, что там живет кто-то очень плохой, а мы идем защищать наших родичей. Я спросила:

— И лорда Феанаро тоже?

Государь немного помолчал, потом погладил меня по голове и тихо ответил:

— И его тоже.

Тут прибежала мама, которая сама отошла слишком далеко, поэтому не заметила, что я отстала и упала. И забрала меня у государя. Зря она это! У нас уже такой интересный разговор завязался! Я говорила с государем о важных планах цели нашего похода, а она!.. Когда я это ей объяснила, она рассмеялась. Почему? Государь мне рассказал о важных делах. Если бы она нас не перебила, может, мы смогли бы что-нибудь придумать интересное.

Я опять услышала, что мы скоро дойдем. Скоро дойдем… скоро… скоро дойдем… эльдар все говорили об этом и говорили. Сегодня решила догнать лорда Финдекано, он тоже хороший, и почему-то лучше, чем лорд Турукано. Хотя и не поет, как государь, и не так любит Тирион, как лорд Турукано (я всегда бегала с ним в Тирион, мама считала, что я под его присмотром, потому отпускала, хотя, наверно, он-то понятия не имел об этом), но он все равно хороший. Я его тоже очень люблю. И смогла его догнать! Он тоже был грустный. И не просто грустный, а грустный-грустный. Я решила, что так не должно быть.

— О чем задумался, лорд? — спросила я.

Он сначала повернулся назад, потом налево, направо…

— Я маленькая! — сказала я.

Он опустил голову и рассмеялся.

— Как тебя зовут, дитя? И что ты здесь делаешь?

— А я уже не дитя. Я почти совсем взрослая! А зовут меня Алаквэн.

— Алаквэн? Хорошее имя. Тебе, наверно, подходит.

Наверно, подходит. В конце концов, не просто же так мама меня назвала.

— О чем задумался, лорд? — повторила я вопрос.

— Мне есть о чем думать, — усмехнулся он.

— А мне не о чем, — пожала я плечами, — Может, поделишься мыслями?

Он рассмеялся. Мне понравилось, как он смеялся. Он хороший.

— Я думаю о походе, об окончании похода, о том, что нас ждет после похода, о том, как нас встретят родичи там, когда мы закончим поход.

— Скучно, — сморщилась я.

— Еще бы! Такая уж у меня обязанность, думать о таком скучном.

— И все? Больше ты ни о чем не думаешь? — он покачал головой. — Что совсем-совсем ни о чем другом? — лорд Финдекано задумался. — А я знаю, о чем ты еще думаешь! — торжествующе заявила я (когда я в Тирионе была, я видела, как он разговаривал с лордом Майтимо — это старший рыжий сын лорда Феанаро). — Ты о лорде Майтимо думаешь! — он приподнял брови. — Я все знаю. Вы друзья, да?

— Да, друзья.

— Он тоже, наверно, думает о тебе там, в смертных землях, да?

Почему-то лорд Финдекано помрачнел. Он задумался, потом кивнул.

— Конечно, он тоже думает, — и, уже поворачиваясь обратно к северу и тихо-тихо: — Надеюсь…

Когда придем, обязательно попрошу лорда Феанаро придумать что-нибудь, что помогало бы общаться на расстоянии. Он, наверно, сможет. Я видела как-то, как лорд Куруфин посылал куда-то маленьких птичек, а они потом возвращались. Наверно, также можно было бы сделать и с письмами. Обязательно надо сказать об этом кому-то.

Сказала. Папе. Он был недоволен.

— Больше мы к лорду Феанаро не будем подходить. И к его сыновьям тоже. Мы в ссоре.

— А лорд Финдекано с лордом Майтимо не в ссоре, — возразила я.

Он как-то насмешливо улыбнулся, не люблю, когда он так делает.

— Лорд Майтимо был другом лорду Финдекано, однако теперь они в ссоре.

— Почему?

— Алаквэн, они нас бросили.

— Куда бросили?

— Не куда, а просто бросили. Оставили. Они корабли сожгли. Мы им не нужны.

— Не-а! Если бы мы им были не нужны, то… — я подумала, что такое "то" может быть и сказала: — Если бы мы им были не нужны, то они не стали бы жечь корабли, они просто решили, что мы не сможем уплыть на кораблях, они, наверно, побоялись, что мы утонем.

— Они не испугались оставить нас во льдах, — возразил он.

— Ну, наверно, они не знали, что мы теплых вещей не взяли, — пожала я плечами, — Если бы знали, то оставили бы что-нибудь теплое.

— Лорд Феанаро и его дети нас не любят.

— Почему? Мы же хорошие!

Папа на это уже не возражал. Он отвернулся со вздохом и сказал только:

— Потом поймешь.

Я жду, когда будет это самое "потом", потому что хочу понять. Я много чего хочу понять. Почему этого плохого, которому мы идем мстить за смерть нашего короля, не могут поймать Валар. Ведь нет никого сильнее Тулкаса, верно? И Оромэ тоже. Или они решили, что раз нашего короля убили, значит, мы должны сами расправиться с этим нехорошим? Может, они и правы. Только зачем этот нехороший пошел так далеко? И за что он убил короля? Король Финвэ был очень хорошим. Он тоже всегда очень красиво говорил. И улыбался он красиво, и детей тоже любил. Не знаю, правда, пел он когда-нибудь или нет, но, наверно, пел. Я тоже, когда вырасту, буду петь. Я уже решила, что буду менестрелем. Лютню уже выпросила. Мне ее, кстати, один из сыновей лорда Арафинвэ подарил. Он тоже менестрель, песни хорошие поет, красиво так поет. Вообще, я эту лютню выпросила, когда услышала, как он поет.

— Лорд Финдарато, а мне такую же можно?

— Какую такую? — удивился он.

— Ну такую же штучку, — я тогда еще не знала, как она называется, на ней же не написано, в самом деле!

Лорд Финдарато рассмеялся. Как я люблю, когда они смеются! У них это так хорошо получается. Я сама пробовала, но у меня не так. Хотя папа говорит, что у меня тоже хороший смех, мелодичный, веселый, беззаботный. А о чем, спрашивается, мне заботиться?

Но теперь, похоже, только я иногда и смеюсь, они уже нет. Почти никогда.

Вот взяла лютню, немного потрогала струны, пыталась вспомнить, как это делал Финдарато; не получилось. Лютня как-то жалобно отозвалась и смолкла. Надо будет кого-нибудь попросить, чтобы когда мы наконец придем в смертные земли выучили меня ею пользоваться. Папа лютню отобрал, сказал, что от холода она может потрескаться и перестанет играть.

Постепенно понимаю, почему все такие грустные. Еще бы! Эльдар умирают, то есть нет, как мама говорит, уходят. Я видела, как государь плакал. И разговаривал с кем-то, кажется с тем эльда, который сегодня умер. Я тоже расплакалась. Но я сделала это также тихо, как делал он, и никто не услышал, что кто-то плачет. Мама потом сказала, что у меня глаза и нос красные. Ну и что? У нее такие же, у всех такие же. Либо заплаканные, либо замерзшие. Папа сказал, что этого эльда государь не смог уберечь… я возмутилась, что, наверно, эльда плохо верил, что государь может его спасти! Я вот верю, и со мной ничего не происходит. Ведь государь может все.

Айа! Мы пришли!
Я знала, что государь может все!
Айа, государь Нолофинвэ!

0

39

Алина Немирова

Охота двух братьев

Этот рассказ, услышанный случайно, походной ночью у костра, сильно врезался мне в память, и по возвращении домой я записал его, сам не знаю зачем. Нынче, после долгого спора нашего, пришло мне в голову, мой друг, переслать эту запись тебе. Говорившего звали Эленмир, что сталось с ним в годы бедствий, не ведаю...

* * *

В одно из лет Долгого Мира – какое именно, пожалуй, неважно, – двое князей нольдор, двое братьев отправились вдвоем, как было то заведено у них еще в блаженные времена Эльдамара, побродить по лесам, поохотиться и отдохнуть. Обычно никого не брали они с собою, но я, только что отпраздновавший совершеннолетие, давно мечтал разведать какие-то новые места, и князь мой решил, в качестве подарка своему оруженосцу, доставить мне эту возможность.
Случилось так, что, в отличие от обычного порядка, сын Финарфина не приехал к нам, а позвал брата навестить его в Дортонионе, и князь мой, недолго думая, отправился в путь.

Государь Финрод встретил нас в условленном месте, один, как всегда, и мы углубились в могучие сосновые леса, и потеряли счет времени, предаваясь блаженному ничегонеделанию. Даже охотились мы редко, довольствуясь ягодами и диким медом в добавку к прихваченным из дому хлебцам и чистейшей воде ручьев, стекающих со склонов гор; мы были сыты смолистым воздухом, свежим ветром, и тишиною, и свободой.
Моим же главным наслаждением было следить за нескончаемой нитью беседы между двумя братьями. Порою мне казалось, будто я переношусь в далекий и недоступный Аман и приобщаюсь к образу Арды Неискаженной... Никто не сравнился бы с ними в искусстве мыслить, делать выводы и облекать их словами, как Творец облекает телами наши феа. Прошлое и будущее, ход светил и ток подземных вод – все было открыто им... А когда думать ни о чем не хотелось, они пели среди лесной пустыни, и ничего чудеснее не доводилось слышать мне ни до того, ни после.
Лишь изредка приходило князьям в голову поохотиться, и тогда какая-нибудь косуля превращалась в наш обед или ужин. И случилось так, что спугнули мы семейство ланей и погнались за ними не столько ради пропитания, сколь из удовольствия пробежаться по лесу. Вот лани выскочили на большую поляну, и внезапно одна упала, настигнутая стрелой – но не из наших луков. Следом за стрелою явился человек, еще совсем молодой, с едва пробившейся бородкой, в серой холщовой рубахе. Завидев нас, стоящих над застреленной ланью, он закричал:
– Не смейте трогать! Это моя добыча!
Однако, приблизившись и разглядев, с кем имеет дело, он сбавил тон, хотя и не слишком:
– Вот уж не чаял встретить бессмертных в такой глуши! Неужели не осталось больше дичи во владениях князей ваших?
– Кого ты имеешь в виду? – спросил Финрод, не проявляя никаких признаков гнева.

– Ангрода и Аэгнора, кого же еще!
– Да мы, знаешь ли, не за дичью ходим, – жестом попросив нас помолчать, продолжал Финрод. – Просто остановились полюбоваться удачным выстрелом. Кто ты, юноша?
– Я Боромир, сын Борна из дома Беора, правителя над Дортонионом!
– А, первый дом Эдайнов! – улыбнулся Финрод. – Когда-то я знавал кое-кого из твоих соплеменников.

Охотник смерил нас оценивающим взглядом и сказал:
– Я живу в нескольких милях отсюда, эта лань – на обед мне и моим домочадцам. Не разделите ли трапезу с нами?
– Я – с удовольствием. Как ты, брат?
– Мне еще не приходилось бывать в жилищах смертных, – сказал мой князь. – Любопытно... Пойдем!

Боромир жил один, без семьи, с несколькими слугами. Бревенчатые постройки с маленькими окошками, деревянная утварь, весь простой, но удобный обиход человеческой усадьбы поразили меня.
Странно смотрелись в этой обстановке серебряные чаши, несомненно нольдорской работы, в которые хозяин щедро подливал привозное итлумское вино.
– Мой род очень знатен, – приговаривал он, – мы из тех, кто первыми подружились с эльфами...
– Вижу, ты весьма гордишься этим, – заметил Финрод. – Но отчего же отпрыск столь славного семейства живет так уединенно? Я немного знаком с обычаями Эдайнов, вожди у вас всегда на виду?
– Так сложилось... Я уже взрослый, и многие хотели бы следовать за мною, но отец мой, хоть и немолод, еще крепко держит бразды правления. Ему неприятно чувствовать, что сын, так сказать, дышит ему в затылок. Вот я и почел за лучшее держаться подальше, чтобы не было распри между нами.

– Не понимаю, – сказал мой князь. – Власть в руках отца твоего, и это тебя смущает? Быть может, он плохо правит, неразумно или небрежно?

– Правит-то хорошо, – неохотно признался Боромир. – Да только времена меняются, и я смог бы лучше... А коли отец еще сто лет проживет, когда ж себя показать?
– А в чем-нибудь другом ты показать себя не можешь? – еще больше удивился мой князь. Финрод, видимо, лучше зная людей, с усмешкой следил за развитием разговора. – Мы, например, нынче убедились, что ты – меткий стрелок. Есть, наверно, у тебя и другие умения!
– Э, вот сразу видно, что вы в своем племени рядовые, – снисходительно промолвил Боромир. (Вина он выпил уже немало, и оно явно ударило ему в голову.) – Вам не понять, что такое власть. Я – сын вождя. А ежели Творец тебе право дал, то ты и должен пользоваться этим правом, иначе пустой будет твоя жизнь и бесцельной!
Я хотел было вставить пару слов насчет "рядовых", но князь мой мысленно возразил: "Это забавно. Я хочу исследовать этот вопрос поглубже. Не мешай!"

Люди отнеслись к нам с уважением, но без робости; за длинным столом отвели места по левую и правую руку от хозяина – самые почетные, насколько я мог понять, и мы вместе ели вкусно приготовленное мясо, и пили, и спорили об охотничьих делах.
Между тем снаружи настала ночь и сильно похолодало. Боромир велел развести огонь в большом очаге, выложенном камнем, после чего отпустил слуг, и мы устроились кому как вздумается вокруг огня, потягивая подогретое с травами и медом вино.
– Счастливый случай послал мне вас, дорогие гости, – благостно вздыхая, сказал Боромир. – Теперь молва далеко разнесет по Дортониону известие, что эльдар посетили меня, и это упрочит мое положение и подтвердит права!
– Однако мы всего лишь рядовые охотники, – напомнил Маглор.
– Для нас, бренных, эльдар все высокородны. Но князьям вашим, что обитают в великих палатах каменных, изукрашенных, не рискнул бы я предложить свою берлогу...
– И какая гордость сквозит при этом в твоих словах, исполненных скромности! – хмыкнул мой князь. – Значит, в вашем народе те, кто облечен властью, должны обязательно выказывать это наглядно. Правильно ли я понял?
– Конечно, – кивнул Боромир, – иначе как бы они отличались? Под одеждой-то мы все одинаковы...
– Просвети меня тогда, будь добр: а если кто из соплеменников встретил бы тебя в лесу, как мы сегодня, понял бы, что перед ним знатный человек, или нет?

– Понял бы – по оружию, по пряжкам и зарукавьям.
– А войдя в дом?
– Слуги сказали бы. И вообще, достаточно заметить вот это серебро, у нас вещи эльфийской работы только в княжеских домах увидишь.
– Стало быть, челядь твоя гордится тем, что служит княжескому сыну?
– Именно. Чем ближе к власть имущему, тем почетнее, потому как власть – дар свыше.
Мой князь искоса глянул на брата: "Ждал ли ты такого итога, когда беседовал с Беором, Финарато?" Финрод изумленно покачал головой и отпил вина из чаши.
– А в чем выражается это твое право? – спросил он. – Что такого может делать вождь, чего не позволено никому другому?
– Он определяет пути племени своим разумом и своею волею, он создает защиту и вершит суд, хранит закон и поддерживает воинскую силу.
– И каждый вождь способен справляться с этими задачами в совершенстве? – прищурился мой князь. – Ему даются на это силы лишь тем, что он рожден в такой-то семье?
– Не всегда так, – честно ответил Боромир. – Один лучше сражается, другой лучше судит...
– Но права предводительствовать войском или судить все равно с себя не слагает? А те, кто зависит от его решений и видят, что решает он неверно, имеют ли возможность сказать ему об этом или не подчиниться?
– Возможность имеют. Но кому хочется прослыть отступником или, того хуже, изменником?
– Хотелось бы еще узнать, – вдруг вступил в беседу Финрод, – что случится, если в княжеской семье родится некто, не желающий осуществлять свое право? Если наследника потянет к простым радостям жизни, или к книжному учению, или к любовным утехам, которые, насколько я знаю, доступны вам во всякое время – что тогда? Может ли он отказаться от этих обязанностей и жить, как велит ему сердце?
– Может, наверное, – пожал плечами Боромир. – Только не слыхивал я про такое.
– А если попытаться вообразить себе такой случай? – живо спросил мой князь. – Взял вождь да и отказался от власти?
– Народ смутится и растеряется, – подумав, сказал Боромир. – Кого слушать? За кем идти? Разброд начнется, споры, кто теперь главнее, кто заслуживает правления. Любой умный и сильный человек вздумает попробовать: мол, чем я хуже? Потом как-то утрясется, конечно, но бед всяких и горя не оберешься...
– Несомненно, такого своему народу вождь пожелать не может, – признал мой князь. – Тогда, значит, он обречен влачить бремя власти, постоянно подавляя собственные чаяния и мечты?
– Бремя бывает тяжким, ясное дело, – возразил Боромир, – но и сладким тоже. Когда видишь глаза людей, к тебе устремленные, ждущие твоего решения, когда чувствуешь себя сердцем и мозгом племени, и вся сила его в руке твоей... О, это сладко! За это можно и заплатить!
– Жизнью, свободой, любовью? Не высока ли плата?
Боромир нахмурился, отставил чашу и посмотрел в огонь. Лицо его, озаренное красными отсветами, казалось теперь значительно старше, словно вдруг проявился будущий образ старости его, и голос зазвучал глухо:
– Мы любим эльдар. Мы рады дружбе с эльдар. Мы учимся у вас, и вы охотно общаетесь с нами. Но никогда не постичь нам друг друга до конца. Мы – смертны. Время наше коротко, и за все мы платим – за удаль юности старческой немощью, за пропитание – усталостью, за мудрость – печалью. Нет хуже судьбы для человека, нежели дойти до конца, не изведав полноты и радости жизни. Тот, кто ничего не растратил, ни за что не платил, ничего и не получает. Он – никто и ничто, и безвестным сходит в могилу. А потому счастлив имеющий власть, ибо жизнь его будет полна до краев, хоть и не всегда сладка, и осмыслена будет, и сберегут потомки имя его, когда тело рассыплется прахом. Трудно вам, беспечальным, бессмертным, постичь это... – он махнул рукою и отвернулся.
– Беспечальным, – повторил Маглор, горько усмехаясь. – Что знаешь ты о наших печалях, юный адан? Что знаешь ты о жестоком бессилии живой души, лишенной тела, о муках любви нерасторжимой и неосуществимой, о бремени клятвы, искажающей душу? Сладость власти! Вот несоединимые понятия...
– Да ничего, по сути, я о вас и не знаю, – вздохнул Боромир. – Что глаза видят, по тому и сужу, и все мы, люди, таковы. Видим тонкость, роскошь вашу, веками нажитую, видим красоту и силу телесную, оружие ваше, бьющее без промаха, доблесть в бою и веселье детское... Судя по вопросам, дивят вас мои речи. Что же такое власть для вас, дети звездного народа?
– Долг и ответственность, – сказал Финрод.
– Проклятие и обуза, – сказал Маглор.
Молчание настало надолго после этих слов, тяжких, как приговор. Наконец князь мой промолвил тихо:
– Великолепные уборы, венец и меч – лишь внешние знаки; они красивы, потому что всякое изделие рук наших красиво. Но нет хуже участи, чем предавать забвению душу свою, погружаясь в поток неотложных сиюминутных дел, ибо должен ты и обязан всем, кроме самого себя, потому что жизнь племени твоего в твоих руках, и ты должен посылать родичей в бой, сам оставаясь в стороне, ибо ты – вождь, и не имеешь права рискнуть собственной жизнью. Хочется петь, но ты отдаешь приказы, вспомнить былое – но ты устремлен в будущее, где нет ничего, кроме долга, огня и крови... Страшную цену платим мы за то, чего не жаждали и не просили. Счастьем души своей, свободой воли платим... Проклятием назову я такую власть, сын человеческий!
Финрод положил руку на плечо князю моему, умеряя страстный порыв. Я сидел, боясь шелохнуться, не зная, куда спрятаться, так неловко было мне узнать, что таится в душе его и не должно было подниматься на поверхность... Но силою воли своей вернулся князь к обычной ледяной невозмутимости, будто и не прорывался сейчас яростный огонь, наследие отца.
– Есть у меня родич, дальний, троюродный, – покачав недоверчиво головою, заговорил Боромир. (По-моему, гневная отповедь Маглора его немного испугала – вероятно, не приходилось ему видеть свет в глазах уроженцев Амана...) – Он любит рассуждать примерно в том же духе насчет обузы власти. Но я знаю, хоть и не одарен особенной проницательностью: говорится это с единственной целью – скрыть от самого себя горечь сознания, что власти не видать ему, ибо далеко от источника ее он рожден... Не обессудьте на прямом слове, гости мои, но уж позволю себе спросить – не говорит ли и в вас подобная обида?
Не знаю, какого ответа ожидал он, – заведомо не того, какой получил: братья дружно расхохотались, звонко и весело, и обнялись, и волосы их, золотые и черные, смешались на сомкнутых плечах. Отсмеявшись, князь мой ответил вопросом:
– Давно ли, друг мой, доводилось родичам твоим сталкиваться с вождями эльдар и кто были они?
– Дед мой знаком был с государем Финродом Фелагундом и даже бывал в обиталище его. Много рассказывал мне, когда я был еще мал, а он уже стар, и так все живо запомнилось, словно воочию виделось. И про государя, про волосы его золотые и синие одежды... – он вдруг прикусил губу и уставился на Финрода, который как раз приглаживал растрепавшиеся пряди, на синюю с серебряной вышивкой рубаху его.
– Посмотри, посмотри хорошенько, – усмехнулся мой князь. – Вот он перед тобою, государь Финрод Фелагунд, властитель Нарготронда, сын Финарфина. Как по-твоему, довольно ли он знает о власти и сущности ее, чтобы прислушаться к его мнению?
– Довольно, – с досадой вымолвил потрясенный юноша. – Здорово ты глупость мою и близорукость напоказ выставил. Так уж добей – скажи напоследок, кто ты сам есть таков? Может, сам Феанор?
– Нет, Феанаро уже давно покинул нас. Я лишь второй из сыновей его. Вижу, обескуражил я тебя сильно, а ведь хотел только подшутить!
– Ничего, впредь наука будет – не судить по внешности. Но как бы я мог предположить? При дворе отца моего челядинцы и то богаче одеваются... И представлялось мне, что только мы, люди, попросту странствуем, а уж эльфийские-то короли должны со свитой быть, с шатрами, с трубачами! А вы – пешком, одни, и одеты так... по оружию хорошему да по стати только вас и признал за эльдар.
– Ты судишь по рассказам тех, кто видел нас, занятых делами власти, – сказал Финрод. – Если б увидел ты меня или кого-то из братьев в кольчуге, при мече и шлеме, либо в зале совета, в княжеском венце, эти внешние приметы ослепили бы тебя и заслонили внутреннюю сущность, скрытую в глубине взгляда. Нам, видевшим величие Опекунов мира, не к лицу суетная мишура, когда предоставлены мы самим себе. Красоту мы ценим, красоту ищем повсюду, но в красоте всегда скрыта гармония, а высшая гармония всегда проста. Во власти же и внешних приметах ее нет красоты – ибо нет гармонии в насилии, даже если необходимо оно и благотворно, как порой бывает.
– Но ежели не нуждаетесь вы в почестях и прикрасах, тогда, значит, и унизить вас невозможно?
– Пожалуй, что и так, – согласился мой князь. – Впрочем, пока нам такого пережить не доводилось.
– Попробуем – узнаем, – еле слышно сказал Финрод. – А пока... Так славно мы коротали время, и куда вдруг свернули! Знатны все мы тут или нет, не все ли равно? Три души, жаждущих покоя, света и утешения, и есть лишь один надежный способ достичь желаемого. Спой нам, брат, прошу тебя!

Заслышав голос князя моего, сошлись все, кто был в доме, и слушали, забыв про сон, пока не забрезжила розовая заря. Тогда люди вернулись к заботам дня, не ощущая усталости, а мы подозвали своих коней и собрались в обратный путь. Боромир благодарил нас за беседу, а мы его за кров и гостеприимство; и Маглор снял с руки кольцо, одно из тех, которые сам ковал на досуге, и одарил Боромира, а Финрод добавил к этому свой охотничий кинжал.
Когда садились на коней, заметил я на пальце у него кольцо-печатку в виде двух сплетенных змеек, и сказал:
– Было бы правильнее, наверно, если б и ты подарил сыну вождя перстень.
– Не сегодня, – коротко отозвался Финрод. – И не ему.
Маглор пристально глянул на брата своего, и серые глаза его потемнели, и вдруг пустил он коня вскачь, и мы едва сумели догнать его.

0

40

Ита Морнэ

Хелкараксэ. Привал

Я даже не думал, что однажды увижу прямое предательство. Это хуже, чем если бы Феанаро сообщил мне в лицо, что не желает больше иметь со мной дела. Тогда я бы понял. Это было бы честно. Но вот так, идти вместе, делить тяготы похода, вместе… сражаться… я вспомнил, когда сын стоял, не веря своим глазам, хотя корабли уже почти догорели.

Потом я произнес свою речь. Я объяснил, почему хочу продолжить свой поход. Я сказал, что дорога будет трудной, что многие погибнут. Меня слушали. Мой голос возвышался над ними, и никто не возразил, что не надо идти, государь, вернемся!

Хотя я знаю, что пошел бы в любом случае. И Финдекано. И все последовали за нами.

Тогда еще была возможность вернуться. Еще было время. Но они пошли за мной. Там, в Амане, когда они вняли призыву Феанаро идти, они не слушали моего мнения, они считали, что мой старший брат прав, "трусы останутся…". Теперь же, вспомнив свою вассальную клятву, они решили, что бросить меня не имеют права. Я почувствовал, что губы мои расползаются в грустную усмешку. Теперь! Теперь они хотят остаться со мной. Когда я спорил с братом о походе, они решили, что я все-таки неправ. А сейчас они готовы идти со мной, идти за мной и умирать за меня.

А Хелкараксэ оказалось совсем не таким, к чему могли быть готовы нолдор, к чему я бы мог их приготовить. Эта ледяная пустыня навсегда заставила молчать многих менестрелей, отобрала мечи у многих отважных, лишила друзей и братьев… Она оказалась не менее страшна, чем пламенный дух моего брата. Из огня — в лед. Если мой брат призвал их всех следовать за его пламенем, быть опаленным и сожженным, то я призвал последовать ко льду?

И они умирали, один за одним. Не проходило и дня, чтобы я не видел новое угасание. Слишком холодно, слишком страшно, слишком безнадежно. И как я ни старался, мне не удавалось подбодрить всех, утешить их, подарить эстель. Она сгорела там, в Лосгаре.

А я вспоминал Аман, когда становилось совсем уже невмоготу терпеть холод и видеть только тьму. Когда наступало время отдыха, и эльдар смыкали глаза, падая в омут снов, которые не приносили облегчения, я думал об отце, о Валар, о Древах. Каково теперь Финвэ там, в Мандосе? Король нолдор, выступивший против Врага, я буду достойным тебя. И если смерть настигнет меня, то только в бою.

А ведь когда-то, в такие далекие времена, которые кажутся нереальными, выдуманными сейчас, я был счастлив. Я был любим, матерью, отцом… я был ребенком. И Феанаро тоже был ребенком. Мы никогда не сходились с ним близко, он, верно, считал несправедливым, что отец женился второй раз. Возможно, он даже был прав. Если бы не было Индис, то мне не пришлось быть королем брошенных нолдор, мужем, оставленным женой, отцом, идущим за сыном, которого ведет дружба. Но не на все воля нолдор. Если бы не было Индис, наверно, отец был бы несчастен гораздо больше. Я лишь надеюсь, что приносил ему радость…

А мой младший брат? Он просто ушел, оставив все. Народ, брата, детей. Хотя, наверно, он полагал (может быть, даже не напрасно), что выросшим детям не нужны отцы.

Я посмотрел, как Финдекано повернулся во сне. Наверно, да, ему уже не нужна опека. Возможно, даже советы уже не нужны. Он стал воином, он ведет за собой собственную дружину, он видел смерть… он приносил ее… Он стал совсем взрослым, он станет вождем после меня. И отцовская рука будет уже не столько помогать, сколько мешать. Он ушел бы и без меня, он сильный. Но лучше уж быть рядом с ним, таким взрослым и видеть его, чем остаться в Амане в неведении.

Это напомнило о решении Анайрэ. Я вздохнул. Может, она тоже права? Взрослым детям не нужны родители. Сколько можно жить, стараясь постоянно им помочь, охранять их, жалеть, защищать. Не много ли на это вечности? Наверно, так решила Анайрэ. Решив, что больше детям не нужна мама, она оставила их. А заодно и меня. Конечно, жены не должны страдать от поступков своих мужей. Здесь, в Хелкараксэ, ей пришлось бы трудно. И потому я одобряю твое решение, Анайрэ. Пойдя со мной, ты бы страдала, пойдя со мной, ты бы могла погибнуть, пойдя со мной… ты бы поддержала меня, когда мне плохо. А мне почти всегда плохо. Потому что никто не знает, что чувствую я, потому что никто не видит, когда я плачу и не слышит, когда я разговариваю с мертвыми, и никто не знает, как часто я желаю встретиться с Намо… Нет, о ней нельзя думать.

— Отец, — Финдекано приподнялся, — Почему ты до сих пор не спишь?

Я пожал плечами. А что я могу увидеть во сне?

— Я скоро лягу спать, не беспокойся.

— Что случилось?

Хорошо, что темно, можно слегка отвернуться и затеряться в темноте, скрывшись от ярких глаз.

— Я просто думаю, вспоминаю, размышляю… спи.

— Ты думаешь о походе?

— И о нем тоже.

— О Валар?

— Да.

— О маме?

— Да, Финдекано, и о ней я тоже думаю, — хотя о ней лучше не думать. — Ты лучше спи, завтра предстоит не менее тяжкий путь, чем сегодня, — боюсь, что даже более тяжкий.

— Тебе тоже предстоит, ты должен отдохнуть.

Он боится, что я умру? Он боится. Нет, сын, я не позволю себе умереть, пока за мной идет мой народ, пока я знаю, что нужен им, пока есть ты, пока я тебе нужен.

— Ложись, за меня не волнуйся, я скоро засну, — жаль, что нельзя потребовать или попросить вечный сон, прямо сейчас. Провалиться в спасительную колыбель сна и больше не чувствовать ни страха, ни боли, не этого бесконечного, слепящего, обжигающего льда!

0

41

(А это, Нельо, можешь посчитать как дневник Ноло... точнее его часть...)

Тот же автор
Встреча в Эндорэ

На самом деле все было гораздо хуже, чем  казалось, хотя, наверно, если рассудить, все было еще хуже, чем на самом деле. Когда, наконец, ледяная пустыня закончилась, и мы все-таки пришли в Эндорэ, я увидел войско Первого Дома и почти физически, буквально спиной почувствовал, как нарастает напряжение в моем войске. Когда я обернулся, я увидел, что лица моих эльдар мрачнеют, руки непроизвольно касаются мечей, а кое-кто и вовсе ухватился крепко за эфес. Разглядев войско брата, я понял, что если вдруг случится столкновение, то оно будет повержено. Мы победим не искусством, так численностью. И ненавистью… Я вздрогнул, будто стало холодно, как там, во льдах. Сколько моих нолдор погибло там? Скольким я собственноручно закрыл глаза? Я заставил себя отвернуться от своих и обратил внимание на то, что в том лагере решают, кто пойдет ко мне навстречу. Решили, что это будет Макалаурэ.

Это несколько меня рассердило. Неужели мой старший брат даже поговорить лично со мной не желает? И старший сын тоже отсутствует. Или они слишком заняты? Какой-то нолдо подбежал ко мне.

— Государь, может, стоит послать туда кого-нибудь из нас?

Я почувствовал, что мои губы дрогнули, складываясь в усмешку. Усилием я стер ее с лица (еще не хватало!).

— Нет, я должен идти сам.

Он не возразил, хотя, видно было, что ему бы хотелось. Но я слишком хорошо знаю, каково настроение в войске сейчас. И достаточно будет малейшего движения, чтобы здесь началась вторая Резня. Только здесь будет все еще более кровопролитным, потому что мои эльдар станут мстить, а они… я стряхнул эти мысли. Стоит ли обвинять воинов в ошибках вождей?

С каждым шагом я ощущал, что во мне поднимается ярость, переходящая в бешенство. Я столько прошел, я стольких оставил там, я так долго шел, чтобы увидеть брата, бросившего меня. А меня лишили даже этого. Где он?

Макалаурэ подходил ко мне, и вид у него был каким-то обреченным, что ли. Он, кажется… да, он ждет, ждет, когда я подам сигнал к атаке! И чувствуется, что ему уже безразлично, будет ли он сегодня убит своими родичами или нет. Он полагает, что я, не успев прийти, начну мстить? Где мой брат?

Когда мы наконец сошлись, я первый поздоровался.

— Приветствую, Макалаурэ.

— Приветствую, Нолофинвэ.

И замолчал.

— Где мой брат?

Мне показалось, или он вздрогнул? Мгновение он молчал, а потом с едва заметным усилием проговорил:

— Отец погиб у врат Ангбанда.

И смолк. Феанаро погиб… я не успел, к чему привел тебя твой пламенный дух? Каюсь, я не сразу почувствовал скорбь. Молчание длилось долго, потом я спросил, уже ожидая худшего:

— А где Майтимо?

Еще до того, как Макалаурэ произнес решающую фразу, я почувствовал сильный страх. Если и старший феанарион погиб, то… мне захотелось обернуться к Финдекано, как теперь будет жить мой сын? Мне уже не хотелось знать ответ на свой вопрос, но было поздно, Макалаурэ ответил:

— Он тоже мертв.

Почему мне кажется, что Финдекано смотрит на меня? Пытается понять, с кем я разговариваю? Не надо, пожалуйста, мне и так придется сказать, что мой сын лишился друга, за которым пошел. Но я заставил (причем, не думая собственно об этом) себя быть спокойным. Сначала разговоры, эмоции потом.

— Как он погиб?

Мне не хотелось спрашивать об этом, но Финдекано спросит: "как он погиб, отец?". Что я ему отвечу? Макалаурэ, как я понял, было сложно говорить о смерти брата, но он рассказал. О Морготе, о сражении, в котором пал мой брат, о договоре, в котором обе стороны не были честны, о поражении и пленении.

Закончив рассказ, Макалаурэ смотрел на меня, ожидая. Жеста? Взмаха? Атаки? Я отогнал эти мысли. Но я должен был спросить еще одно:

— Макалаурэ, скажи, кто сжег корабли?

Передо мной снова встала огненная заря пылающих кораблей, и языки костра лизали темное небо и море, сжигая нам последние пути к отступлению в нашей ссоре с братом.

Макалаурэ немного помолчал, сложно, наверно, ответить так, чтобы не запятнать имя отца. Хотя… он думает, что я поверю, что идея была придумана кем-нибудь иным?

— Я хочу попросить прощения за Лосгар. Это был необдуманный поступок, — ответил он.

— Мой старший брат, — кивнул я. — Я сожалею о его гибели. И сожалею о гибели Майтимо, — мой бедный сын! Тот, ради кого он преодолел все, погиб. Что я ему скажу? Но прежде, дипломатия. Не хватало нам еще поссориться. Хотя мое войско, кажется, к этому готово. — Как ты видишь наши отношения теперь, здесь, в Эндорэ, Макалаурэ? Будем ли мы враждовать или создадим союз против общего Врага?

Макалаурэ, кажется, этого не ожидал. Сражения, гнева, мести, чего угодно, но, похоже, не этого. Он спросил:

— Твое войско ненавидит нас, разве нет?

— Им пришлось много пережить, — ответил я, им, и мне тоже…

— Захотят ли они быть в союзе с нами? — по голосу его чувствовалось, что он не верит в это.

О, да! Многим, верно, хотелось бы скрестить клинки с феанорингами, заставить их за все заплатить. Я сам шел, чтобы увидеть своего брата, посмотреть ему в глаза, доказать, что… нет, сейчас уже неважно, он умер, отец любил его, я не буду напоминать себе о его предательстве.

— Мы пришли, чтобы победить общего Врага, мы должны быть вместе. Значит, если ваш Дом этому не воспротивится, мы наладим отношения с вами.

Я намеренно выделил слово "ваш", чтобы показать, что мой дом и Третий не станут атаковать. Даже если и хочется отомстить, то только не сейчас, слишком многие полягут здесь.

— Наша ссора будет только на руку Врагу, — добавил я.

Он кивнул.

— Но вряд ли мы сможем сразу забыть все и помириться, — сказал он.

Он все-таки ожидает столкновений. Кто бы не ожидал. Я сам не посмел послать посла, потому что вряд ли тот смог бы договориться о мире.

— Воины могут желать битвы, мы вожди, мы будем договариваться о мире, — ответил я. — Значат ли твои слова то, что между нами не будет вражды со стороны вашего Дома?

Макалаурэ кивнул, тут только я заметил, что я все это время сжимаю в руке меч. Пришла пора его отпустить. Хотя у меня и в мыслях не было им воспользоваться, вид у меня, верно, был тот еще.

— Мы долго шли, мы бы хотели остаться здесь, — я обвел рукой местность, в следующее мгновение понимая, что здесь уже старались обосноваться феаноринги, — Однако, мы можем и отойти в другое место. Я просто не хотел бы, чтобы наши народы слишком часто сталкивались. Нам нужно время, чтобы создать мир.

Макалаурэ снова кивнул.

— Нет, конечно, оставайтесь здесь. Мы начали строить крепости, мы их оставляем вам. А сами уйдем подальше. Я тоже полагаю, что нам всем нужно время.

— Что же, значит, между нами будет мир, Макалаурэ, — сказал я, поклонившись.

— Да, мир, Нолофинвэ. Я рад, что вы смогли пересечь Хелкараксэ.

— Я тоже… До следующей встречи.

— До встречи.

Мы разошлись. Когда я приближался к нашему лагерю, я беспрестанно чувствовал на себе взгляды всех моих эльдар, каждого по отдельности и всех одновременно. Боюсь, среди них действительно много тех, кто бы захотел уничтожить войско Первого Дома. Боюсь, что таких большинство. Но Феанаро нет, а ведь именно он был виновником нашего похода. Зачем же простым дружинникам отвечать за его проступки?

— Мы остаемся здесь, — сказал я им, — Первый Дом отходит дальше.

Ко мне подошел Финдекано, а я не смог сразу посмотреть ему в глаза. Он с такой надеждой и таким страхом следил за выражением моего лица, что я долго молчал, прежде чем сказать:

— Майтимо погиб…

0

42

О`Дрисколл

Циклопропан

Артафинде закончил исполнять свою нежную балладу про странствующего рыцаря и его возлюбленную и теперь, скромно опустив глаза, ждал мнения публики. Публикой были два старших феаноринга, Артанис и Айканаро. Это был тот редкий случай, когда арфинги пришли в гости к своим родственникам из Первого дома. И пока Артаресто что-то увлеченно обсуждал с Тьелкормо и Куруфинве, а Ангарато - с Карнистиро, Артафинде попросил у Макалаурэ арфу и рискнул представить на суд лучшего певца нолдор свое новое сочинение.
- Я только пока не решил, как лучше озаглавить…
- Циклопропан, - на полном автомате выпалил Майтимо, не заметив, как округлились голубые глаза кузена.
- Ты думаешь?
Телво звал его так, как будто от этого зависела жизнь или смерть.
"Нельо… Помоги!"
Майтимо тут же вскочил на ноги. Зеленая лужайка поплыла перед глазами, на ее месте возникло перепуганное лицо брата.
"Что случилось?"
"Вещество, с плотностью по водороду 21, состоит из 86 % углерода и 14 % водорода?"
"Циклопропан!"
Майтимо весь похолодел от страха. Он представил себе близнецов в лаборатории отца…
"Ничего не трогайте!"
Мысли обгоняли друг друга. Легко воспламеняется. Взрывоопасен с кислородом. "Как же отец мог…" "Не ужели они добрались до холодильной камеры?" Не разбирая дороги, Майтимо несся по направлению ко дворцу.
Макалаурэ, который по лицу Старшего видел, что что-то происходит, бежал за ним.
Брошеные арфинги поднялись со своих мест, посмотрели друг на друга и тоже пошли вслед за феанорингами.
- Твоя баллада произвела ошеломляющий эффект, - сказала Артанис брату.
- Да. Сила искусства.
"А формула?"
Майтимо внезапно остановился и схватился за голову. Теперь он хохотал.
Арфинги были сильно озадачены такими резкими перепадами в поведении старшего кузена.
"Нельо, быстрее, я тебя умоляю, пока отец не засек…"
В ушах Старшего звенели два голоса. Но он только замахал руками.
Три пары голубых глаз смотрели на сошедшего с ума феаноринга.
- Тебе плохо? - Артанис попыталась заглянуть в лицо Майтимо.
- Все, хватит, никаких вопросов!
"Ну, пожалуйста, последний раз! Нельо…"
"Они, конечно, все немного странные, но чтобы настолько…"
Айканаро не успел закончить свою мысль.
- Це три Аш шесть, - произнес нечто невразумительное рыжий, оделяя всех своей отсутствующей улыбкой.
- Право же, не стоило им этого говорить, - Макалаурэ похлопал брата по плечу, - а то паршивцы совсем разучатся своей головой думать.
Арфинги не знали, следует ли им молча удалиться после таких слов или же потребовать объяснения. Кажется, Макалаурэ решил, что они не способны к самостоятельным размышлениям.
- Если это шутка… - в силу своего характера Артафинде всегда пытался найти компромисс.
- Это тройбан. - Предельно жестко отрезал Майтимо. - … никаких "достаточно". Нет. Только не для Первого дома. Так, вот, если раствор глицерина обработать азотной кислотой и взорвать…
- Это он о чем? - из двух чокнутых братьев более-менее вменяемым казался Макалаурэ. Именно к нему был обращен вопрос. - Думаю, про азотный газ. - Вещь, самая тривиальная для феаноринга, вызвала удивление у представителей Третьего дома.
Спохватившись, Макалаурэ добавил:
- Близнецы пишут контрольную по химии.

0

43

Авторы - Кеменкири, Одна Змея (Натали)

Kurvo

Моему отцу не везло с сыновьями. Я, один из них, ясно сознавал это с тех самых пор, как осознанно принял решение следовать за ним и по его пути. Нет сомнения, что от рождения ему были даны силы и способности, не сравнимые ни с кем из уже живших тогда - да и ни с кем из виденных мной по нынешний день, - и подобного ему мы не увидим. Он оказался способен взлелеять в своей душе великие замыслы - и сделать все возможное для их осуществления. Но это не означает, что он должен был трудиться один, если равных ему не было. Даже Эру, Единый и Всемогущий, создан Айнур, своих помощников - и только тогда мир из величественных замыслов его стал реальностью. Такие сподвижники были необходимы и Феанаро. Но большинство из тех, что выросли в его доме, вызывали у него разнообразные чувства, располагающиеся где-то между недовольством и досадой, а реже - и гневом. Ему не везло с сыновьями.

Я делил с ним эту горькую истину. А ты, братец, между прочим, возглавлял олицетворявший ее список. Ты, со всей твоей гордостью, в которой так легко читалось презрение к отцу и ко всем, кто рядом с ним. Ты, всегда слишком ценивший свою независимость и обособленность, - добро бы за ними скрывалась некая цель, более или менее высокая, но ведь нет - ради них самих и самого себя! А следом за тобой - Маглор, для которого мир ограничился сочинением песен, Келегорм, отдавший все свои способности бесконечному, год за годом уточнению способов настигнуть и поразить зверя; и отчетливо казавшийся тогда тяжеловесным и неуклюжим, как и его замыслы, и снова - подчеркнуто одинокий Карантир... Потом еще появилась эта мелюзга, которая воистину до сих пор не заслуживает иных имен, кроме Младшего и Последнего (а кроме того, я согласен с отцом - "Что доброго может быть от рыжих?!").

Но все вы могли бы в меру своих сил не гнаться за отдельными целями, но идти к Цели - если бы только сумели ее разглядеть. Ближе всего к этому был, пожалуй, Морьо - благодаря его упорству и целеустремленности, пусть в Благословенных землях они и казались порой чрезмерными и неуместными. Я больше понял его здесь, в Белерианде. Да и он, кажется, - больше стал собой, там у него даже не было такой возможности. И я снова вижу в этом правоту отца, который привел нас сюда.

Я стал утешением отцу - в то время, когда он уже почти отчаялся найти себе помощника. Впрочем, я не переоцениваю свои силы и способности - всего лишь смазанный слепок с тех, что даны были ему. И первый шаг в наших отношениях, первая неслыханная роскошь доверия была снова за отцом, сделавшим мне роскошный подарок, тот, что и позволил мне стать тем, кто я есть. Он подарил мне свое имя. Он никогда не давал имен и даже прозвищ всуе, они всегда выражали суть называемого. Беда в том, что не каждый был готов прислушаться к этой сути, не каждый желал этого. Мои братья отнеслись к выпавшим им дарам с различной степенью пренебрежения. Они все предпочли эти смехотворные материнские прозвища - мне-то слышалась в моем почти откровенная издевка, ведь я довольно скоро понял, сколь непросты были отношения родителей. И все-таки я осмелился бы утверждать, что Кано отступил от своего признания дальше, чем, скажем, Турко - все-таки целью его и средством, да и любимым способом действия тоже, стала именно Сила. Поэтому я, хоть и подтрунивал над Стремительно Вскакивающим, называя его Ломающим Стулья или Опрокидывающим Лавки, все же в конце концов предпочел не упускать его далеко из вида. Мне были необходимы его мало рассуждающая удаль, готовность поверить тому, что ему объяснят достаточно убедительно - и сделать то, что из этого следует. Готовность делать что-либо не ради себя, но ради движения к Цели. Без долгих размышлений и уговоров. Легко. Конечно, я-то понимал это гораздо лучше чем он - а потому не удивительно, что вскоре в нашей, еще юношеской дружбе, я стал безо всякого сомнения старшим - поднявшись выше на две позиции, наверстывая пониманием внутренней сути то, чем обделили время и возраст.

Но главным для меня был и оставался отец. Его имя, которого я желал быть достойным. Его знания, с неизменным упорством и усердием передаваемые мне. Его похвала и одобрение. А ведь заслужить их оказалось совсем нелегко, даже сознательно предпочтя ученичество у него. Он снисходил к каждой мелочи и отмечал всякое несоответствие, в подробностях отмечая, сколь мрачными последствиями может грозить такая "мелочь" в будущем. Знаю, многим из тех, кто трудился рядом с ним - и большинству моих братьев, конечно же, казалось, что он всего лишь ищет причину постоянно быть чем-то недовольным и придирчив более необходимого. (...начиная опять-таки с тебя, братец, не так ли? Думаю, ты даже не стал бы это отрицать...). Я-то знал, что это не так. Да, трудно достигнуть совершенства, не отступив от него хоть на незаметную малость, - но что же делать, если сейчас необходимо именно совершенство? Я знал, что он поступает так не ради собственного удовольствия, но ради поставленной им цели.

Однажды я прямо сказал ему об этом. В тот раз мои неудачи были особенно явственны, и защититься было совершенно нечем. Но я вовсе не желал заслужить похвалу во что бы то ни стало. Я только хотел показать, что за моими неумелыми попытками стоит нечто большее, чем наивная надежда суметь все с первого раза.

Тогда он заговорил со мной совершенно по-другому. Я думаю, именно тот день и был истинным началом моего ученичества у него. К неподдававшемуся умению мы вернулись позже, и я смог пойти дальше собственных неудач, но это уже было не так важно.

С тех пор он говорил со мной... нет, конечно, не как с равным, такое было бы глупо даже вообразить! - но как с тем, кто способен понять по крайней мере значительную часть его замыслов. Он говорил о том, что стоящая перед нами Цель настолько велика, что может потребовать действий... которые, мягко говоря, заслужили бы удивленное непонимание большинства окружающих, включая, конечно же, хозяев Благословенного края. О том, что именно поэтому многое из совершаемого не стоит делать так и там, где они могут увидеть его, и то, что делается - им не открывать, а то и вовсе говорить совсем иное. (Я не люблю слова "ложь". По-моему, оно пристало тому, что делается исключительно ко вреду других или вовсе без определенной цели - одним словом, оно хорошо подходит к делам Отца Лжи, но никак не моего отца). И о том, кстати, что тот, кого в те безбедные времена Отцом Лжи еще (снова!) не называли, возможно, меньше всего был бы удивлен нашей манерой действия. Но именно ему следовало доверять менее всего. "Он мудр, - говорил мне отец, - но его цели слишком отличаются от наших. Он горд, но и мы горды не менее того". Думаю, случившееся позднее только подтвердило его правоту.

Но мой новый путь состоял не только в умении быть скрытным. Многое нужно было изменить в самом себе, попросту отказаться от многого, от той части себя, приземленной, привыкшей к счастливой неизменности, что не позволит двигаться дальше. Сознательно и самостоятельно отказаться от некой части своей души, которая поначалу может казаться слишком уж значительной! Я хотел бы спросить тебя, братец (и веришь ли, не ради очередной насмешки): сумел бы ты - так? Сам, без вмешательства воли другого, без дурной необходимости выбора между смертью и иным... неблагополучным исходом, именно и только ради стоящей перед тобой дальнейшей цели - отсечь часть себя? Я хотел бы знать, что бы ты ответил...

Я, как видишь, смог. И, без ложной скромности скажу - только потому, что делал это не ради себя. И не только ради наших грядущих свершений. В конце концов, прежде всего, - может быть, тебе это было бы ближе и понятнее? - я поступил так ради другого. В конце концов, только став вернейшим из верных последователей, я мог разорвать этот круг дурного одиночества, с рождения смыкавшийся вокруг моего отца. Тебе, единственному еще, старшему - а значит, любимому сыну, легко было об одиночестве мечтать и искать его - у тебя было иное! Его одиночество - да, иногда окруженное толпой, но каждый в ней разменивался, помимо следования за ним, на что-то иное, даже собственный отец!

Если быть честным, я вижу за этим некую злую волю, - но принадлежащую, боюсь, отнюдь не Исказившему Мир! Да, я верю, что Валар мудры и прозорливы! Просто их цели слишком уж не совпадают с нашими. Покой и неизменность. Сам мир должен измениться до грани гибели, чтобы они сами решились хоть ненамного изменить мир! А несогласные последовать за нами должны быть оставлены позади.

Но я был, в конце концов, готов оставить позади себя все, что должно. К тому времени я уже принимал знаки внимания от своей будущей супруги - и сам наслаждался возможностью быть щедрым в подарках и обходительным в общении. Наслаждался - и боялся, что это тоже придется оставить позади. Не в силах больше разрываться между двумя чувствами, я снова заговорил с отцом напрямую. Трудно даже представить, какое облегчение принес мне этот разговор. Когда я вспоминаю его, меня до сих пор переполняет столь всепоглощающе-теплое чувство, которое сам предмет разговора не вызывает у меня уже давно. Дело было не только в том, что он, конечно же, обо все уже знал. Он... снова хвалил меня! Называл более мудрым, чем мои старшие братья, порицая вашу непонятливость, и назвал меня истинным старшим сыном. Я был горд. А он, конечно же, - прав, хотя впоследствии именно ради наших общих дел я отдалился от супруги. В конце концов, он поступил так же. В конце концов, она исполнила то лучшее, что могла дать мне, пусть и в семикратно меньшем размере, чем наша мать. Рядом могли оставаться только сподвижники, а она не могла быть одной из них. Впрочем, не одна из женщин не смогла бы. Наша мать была из наиболее мудрых среди них, отец в свое время говорил и с мудрейшей, - но ведь ты знаешь, даже они...

Я предвижу возражение, братец, которое ты, пожалуй, изберешь, чтобы закрыться от нашей правоты. Тебе оно будет, наверное, казаться оправдывающим меня - только я не нуждаюсь в оправданиях! Ты, может быть, скажешь: вы - да нет, скорее даже "мы" - не представляли, какова будет расплата за избранную дорогу. Но я с самого начала ясно представлял, что придется платить. Хотя бы потому, что мир устроен так, как устроен, и хранящие его, как я уже не раз говорил - отнюдь не наши союзники. А на мне - да и на любом из нас! - нет той печати избранности, что лежит на отце и, возможно, спасет его там, куда он ныне пришел.

Но ведь с тех самых пор, как на темной скале возникла исполинская темная фигура, заслоняющая звезды - возникла, дабы предречь нам беды, поражения и бесчисленные несчастья, - с этих самых пор расплата стала неизбежной. Для всех, кто ушел. Ставят ли они себе какую-либо цель выше сиюминутной или просто стараются жить так, чтобы один день был не хуже другого. Но тем больше лежащая на нас ответственность. Успеть сделать все, что возможно будет успеть. Чтобы в итоге дать отчет не только Судье - но и себе самому, и хотя бы во втором найти утешение после приговора по первому.

Впрочем, было время, когда мне казалось, что ты понимаешь все это едва ли не хуже меня. Когда Исход только начинался, ты, похоже, принялся стремительно умнеть. Тогда, на отплывающих кораблях, даже братец Келегорм - простая душа! - вдруг озадаченно спросил (а берег уже был виден неотчетливо): "Подожди, так получается, мы не возьмем с собой Айканаро? ....И Ангарато - тоже?" Нет, он не думал протестовать или осуждать происходящее. Он просто не сразу до всего додумался. Это так на него похоже...

Ты не спрашивал и не сопротивлялся (второго я, признаться, опасался). Четко исполнял приказы, а почти все выдававшееся свободное время неподвижно стоял у борта, всматриваясь в даль. И ты не оглядывался назад, но с ощутимым даже со спины напряжением вглядывался в направлении востока, где лежала цель нашего путешествия. Ни одной лишней эмоции, только напряженное ожидание того, что грядет и готовность встретить его во всеоружии. Ты был мне даже симпатичен, хотя желанию подойти ближе и заговорить мешала некая оторопь. Но все было правильно. Именно так - не отвлекаясь и не рассуждая.

Впрочем, ты чуть не испортил создавшееся впечатление - уже на берегу. В том доныне пустынном месте, что теперь называют Лосгар. Глупость и прекраснодушие, да еще вырвавшиеся так поздно - братец Келегорм и то догадался в десять раз раньше! - "перевезти Фингона Отважного!". Впрочем, ты сам исправил свою ошибку, осознав ее. Совершенно верно - если не можешь действовать на пользу и в помощь - то хотя бы имей твердость отойти в сторону и не мешать. Иначе то, чему ты мешаешь, попросту сметет тебя.

Я не собираюсь осуждать тебя и за то, что происходило дальше. Битва-под-Звездами, рухнувшая на нас утрата, и вместе с ней - самостоятельность... Нет, все это недолгое время ты наконец-то пытался - лучше или хуже, но искренне - быть достойным сыном своего отца. Мне кажется, он даже успел это заметить. В конце концов, он удостоил тебя прощального подарка - передал тебе верховную власть. Впрочем, это такой подарок, который, - как данное мне имя - предстояло еще оправдать. Нет, я вовсе не хочу сказать, что ты - тогда, конечно же, - оказался его недостойным. О нет, и это решение о ложном посольстве... Оно было умным, я бы даже сказал - изощренным, в случае победы оно давало нам неслыханные преимущества... Однако оно не могло не включать изрядной доли риска, и судьбы всего ушедшего с тобой отряда, не исключая и тебя самого, угодили в эту долю.

Ты всего-навсего проиграл и должен был уйти с дороги. Нет, я вовсе не говорю о том, что, потерпев поражение, невозможно оставаться одним из нас - в конце концов, сам наш поход начался с поражения! Если бы ты вернулся тогда же, разбитый, с горсткой воинов, а то и вовсе один, неужели я отказался бы считать тебя братом или вместе размышлять о том, что можно сделать дальше - если бы ты сохранил свою тогдашнюю разумность?

Но ты не вернулся, Враг окончательно показал этими "переговорами", что ему нельзя доверять даже наполовину, надеясь его перехитрить, - а перед нами снова стоял выбор, когда нужно было пожертвовать чем-то. Ты всего лишь оказался этой жертвой, - хотя бы потому, что ей не могла стать та несоизмеримо великая цель, что привела нас сюда.

Да, это решение перед лицом второго морготова посольства, - на сей раз именно посольства, как ни странно! - принимал именно я. Явились они, конечно же, называя в каждом обращении имя Макалаурэ, но один его вид в те дни доказывал, что свалившаяся ответственность - не по нему, и ответ мы давали уже вместе. Точнее - его давал я от имени всех.

Может быть, ты думаешь, мне было легко? Не было, братец. Может быть, я почти ничего и не знал о Черной твердыне и ее хозяине, но я видел саму ее мрачную громаду, да и балрогов успел увидеть... И оценить, на что они способны - это, увы, увидели все мы... Я знал, что тебя ждет смерть, и смерть в мучениях, к тому же - вряд ли столь же быстрая и героическая как гибель нашего деда и отца. Я испытывал жалость. Потому что никогда не желал тебе подобного исхода - за отсутствием достаточных причин. Но я прекрасно знал и то, что иного выбора у тебя просто нет, а значит, нет его и у меня, и нет никакого смысла прислушиваться к лживым посулам Врага.

К тому же в моем решении тоже была немалая доля риска. Ведь, отказываясь следовать его условиям, мы претендовали на неповиновение, мы демонстрировали - хотя бы еще только на словах - некую собственную силу, несмотря на понесенные утраты! Что, если наш соперник решил бы проверить ее с помощью еще одной орды орков, в которых, он думаю не испытывал недостатка уже тогда? Выстояли бы мы - или разделили бы участь ушедшего с тобой отряда? И не было ли то, что нам не пришлось отбивать натиск превосходящей силой, лишь случайностью - не большей, чем твое поражение?

Или может быть, ты полагаешь, что я забыл о тебе, едва дав ответ посланцам Врага? Вовсе нет, братец. Неизвестность - дурная, но все же неизвестность, мучила меня, и я решился в конце концов на шаг довольно-таки опасный. Я пришел к старшему палантиру и вгляделся в него, сосредоточившись на Ангбанде - и на тебе. Стоит ли объяснять, сколь опасно было привлекать внимание Моргота и сколь легко, мало того, помимо моей воли, могло такое произойти! Поэтому мое бдение было недолгим. И совершенно безрезультатным - я не увидел даже тени сколько-нибудь ясного образа. Тем более - даже тени тебя. Черный владыка очень хорошо умеет скрывать за завесой дыма, тумана и недобрых чар не только собственные мысли...

Этот случай послужил мне уроком и достаточным основанием, чтобы до конца утвердиться в мысли: ты сгинул в этих мрачных глубинах навсегда. Моим попущением - можно сказать и так, хотя я лишь признал действительным уже существующий и неизменимый факт. Но даже этого было недостаточно для забвения. Мы все-таки были братьями. Другое дело, что я не позволял своим чувствам слишком уж разрастаться в душе и тем более выплескиваться наружу. Мы жили в незримой и негласной осаде, в местах незнакомых и полных опасностей, и позволить себе слабость хотя бы ненадолго было нельзя. По крайней мере мне - я знал, что сумею себя удержать, в то время как другие и не пытались скрывать свои слабые места.

Макалаурэ ходил совершенно кислый, даже песенки его почти прекратились, и уж я-то знал, что не по отцу он скорбит и не гибель Дерев оплакивает. Теперь Кано его можно было бы назвать только в насмешку - что я и делал время от времени, надеясь взбодрить брата. Он все-таки был теперь среди нас - хотя бы по годам - старшим, и это следовало соответствовать. Однако колкости не помогали, и пришлось побеседовать с ним напрямую.

- Мне хотелось бы знать, почему ты так печален - и заметь, довольно давно, братец.

- Ты наверное, и сам знаешь, почему. - Он старался не смотреть мне в глаза.

- Ты ошибаешься. Я знаю, "кто", а вот "почему" как раз и не понимаю. Может быть, для тебя это и очевидно, для меня - нет. Объясни, будь добр, любезный братец.

- Мы предали его, - глухо изрек он, глядя в пол.

- Да, предали, - согласился я. (Может быть, он ожидал, что я буду возражать?). - Уже предали. И вряд ли сумеем в том что-то изменить. Тем более теперь. Или может быть, ты хочешь сам взяться за это? Отправиться к Морготу и объявить, что лично ты - передумал? Думаешь, он отдаст тебе брата - или то, что от него к нынешнему времени осталось? (Если осталось…)

Моя последняя фраза могла звучать очередной колкостью, едва ли не жестокостью, но была лишь выраженный вслух собственной догадкой. Уже тогда я знал об орках достаточно, чтобы подозревать их в самом худшем. И с тех пор мое мнение о них лучше не стало, да и ты бы, наверное, с ним согласился…

Впрочем, братца Маглора это в любом случае не взбодрило. Пришлось продолжить с ним разговор уже не о глубоких корнях его печали, но о более важном. О том, зачем мы все-таки оказались здесь, и что именно эта цель - о, всего одна из промежуточных целей! - от нас требует. О той немалой ответственности, что лежит на нас, сыновьях своего отца - перед всем народом и даже перед теми дикими синдар, в земли которых мы пришли. Об ответственности, что не минует лично его - старшего, "...по крайней мере, хоть по годам", добавил я. Он ритмически кивал, со всем соглашаясь, ничуть не меняясь при этом в лице.

- Что же, ты согласен со мной, - заключил я. Не стал даже добиваться произнесенного вслух согласен, хотя нелегкие размышления о его вменяемости этого просто-напросто требовали - хоть такого подтверждения. - Так почему же тогда, я еще раз вопрошаю тебя - почему ты не можешь ни на крупицу отрешиться от своих без меры разбушевавшихся чувств?!

Он ответил не сразу и, как показалось мне сначала, не о том.

- Понимаешь ли, брат, нас все-таки всегда было двое... Тебе, может быть, это покажется странным, ведь все - даже все вы - замечают прежде всего то, насколько мы различны. Но это именно так... это было.... это все-таки именно так, если ты понимаешь меня.

Я продолжал оставаться при мнении, что объединял их, помимо общей начальной тенгвы имени, только больший промежуток времени. прошедший до рождения братца Келегорма. А он между тем продолжал.

- Я не то чтобы привык... Я просто жил с тем, что нас двое. Столько, сколько я себя помню - ну да, он-то старше... И вот - остался один. Ты, наверное, даже не можешь представить, как это. Но попробуй, прошу тебя. Вот если бы... Вот представь, если бы у тебя однажды вместо двух рук осталась всего одна - как бы ты жил тогда? Ты бы смог жить?

Я никогда не жаловался на бедность воображения. Поэтому мне хватило и пары мгновений, чтобы тряхнуть головой и решительно заявить, что я не намерен даже воображать подобную мерзость.

- Но ты же все равно понимаешь, о чем я говорю... - ответил он, наконец-то глядя на меня - огромными и все столь же бесконечно грустными глазами.

Тогда я понимал прежде всего то, что поэтам, наверное, следует лучше обдумывать те метафоры, что родятся в их душе, прежде чем представить их на суд прочих. Но дальнейшие события привели меня к еще одному соображению: похоже, поэты и подобные им способны почувствовать гораздо более, чем осмыслить. Я не мог не подумать об этом, когда слушал вестника из лагеря нолфингов. Необычайно сильным было желание напомнить самому Макалаурэ о его словах - но время было не то. Я сам с трудом удерживал в себе горючую смесь ошеломления, неприятия и чистейшего гнева. А по лицу братца можно было прочесть, что уж он-то точно сейчас не думает ни об этих своих, ни о каких иных словах: в голове его, похоже, летали и сталкивались обрывки мыслей размером не более одной тенгвы (а то и мельче).

А ведь он и тогда что-то почувствовал - более чем заранее... И, пожалуй, стремительное появление и вовсе уж молниеносное отбытие из нашего лагеря Финдекано было тут ни при чем. По крайней мере, не являлось непосредственной причиной. Столь же фатальная... нет, даже не грусть, а какая-то придавленность к земле поразила Макалаурэ несколькими днями позже. Я спрашивал его - уже после прибытия посланца и даже позднее: что произошло с тобой? Ты предчувствовал? Ты знал? Хотя бы - надеялся снова увидеть его живым?

- Живым? Нет! Нет. - Отвечал он, с видом внезапно разбуженного. На слове "живым" его передернуло.

Более определенного ответа я так и не добился. Что ж, не столь уж важно. Он не лгал. Он вообще не умеет лгать. Скорее всего, все было именно так, как я и вычислил: почувствовал и не осмыслил. Самому-то, наверное, казалось, что хочется сложить какую-нибудь песню в память о брате, да никак не складывается...

Впрочем, спрашивал я действительно после и погодя. Когда сам сумел успокоить все вскипевшее во мне. Ведь тогда, после отбытия посланца я, сделав все нужные заключения и распоряжения официальным тоном, быстрым шагом отправился на поиски места, где меня никто не мог бы увидеть. Там я сумел наконец позволить себе то, что хотелось сделать уже давно: упасть с размаху, всем телом на землю, с силой ударив в нее кулаками. Я не позволил себе только кричать - то, что рвалось из груди, вышло бы слишком громким. Мне хотелось кататься по земле и грызть ее. По земле, которую только что одним ударом выбили из-под моих ног. Ты выбил, ты - мой самый старший брат!

Меня захлестывал гнев, я хотел бы назвать его бездонным и беспримесным, но ведь я так до конца и не научился лгать себе - ведь то, что я говорю сейчас, говорится не тебе, а лишь самому себе. Это были гнев и обида. Зачем ты вернулся - живым, как ты посмел вернуться?!?!

Пусть я не знаю, что именно пережил и как выжил ты (а я действительно не могу представить это, а спросить тебя так, чтобы это получился лишь очень откровенный разговор и ничего больше - уже не смогу). Но знаешь ли ты, что пережил я?

Думаешь, я не понимал, что делаю, и как это называется? Это моего простоватого брата да так и не повзрослевших покуда Близнецов можно убедить, что предательство не называется предательством, а подлость - подлостью. Стоит только сплести достаточно искусную речь, а я успел научиться от отца и этому непростому ремеслу. Их души неглубоки. Они поверили речам о настоятельной необходимости и соображениях выживания - или очень захотели поверить. А Морьо всегда мыслил только категориями пользы да целесообразности и никакими иными.

Но Макалаурэ я переубедить не мог да и не пытался - только призывал к порядку. Нас объединяло то, что мы оба понимали, что совершаем. Знали - не от других, но вычитали в тех глубинах собственных душ, что могут внимать мыслям мудрейших мира - не исключая и Единого.

Да, подлость. Корысть. Предательство. Я совершал их сознательно, и в час ответа не смогу ничем загородиться. Я знаю об этом. Настолько, насколько, живой может представить участь мертвого - готов к этому. В конце концов, я решился, совершил и пережил то, что говорил мне голос собственного сердца и уста всех прочих. Мне было тяжело. Я не мог отсечь и эту часть души, как когда-то - одним ударом, словно острейшим клинком, потому что каждый день напоминал мне о сделанном. И при этом нужно было жить дальше, осваиваться на новоприобретенных землях, думать, как именно (и куда) идти дальше. Некоторые говорят, что годы до появления Светил были лишь прозябанием, и если бы не эта величайшая милость Валар... Пусть говорят. Для меня они были таковыми меньше всего. Да и измениться что-то должно было, хотели этого в Валиноре или нет. Я чувствовал это. Я ждал. Я закладывал некую благую неожиданность в свои расчеты - и она совершилась. Я знал, что та же надежда была в сердце моего отца, а он не мог ошибиться, его предчувствия приходили только оттуда, где известна вся истина. Но ведь кругом меня ничто не напоминало о реальности этой надежды! Мы устали от постоянной темноты и огней, и время, казалось, забыло, что нужно куда-то двигаться. А с ним, кажется, застыли и мысли - сегодня те же, что накануне... те же, что в день, когда были сказаны слова: "И передайте Владыке Севера так..."

Мне действительно было тяжело, понимаешь ли ты, для этого вовсе необязательно оказываться в лапах орков и балрогов, достаточно - во власти собственной души! Неужели я не заслужил хотя бы небольшой награды?! Личной, только моей, помимо того, что наш народ действительно не отступил - и не был уничтожен!

Я верил, что заслужил. Я получил ее - казалось, навсегда (или - хотя бы до того времени, пока жив сам). Она утешала меня, давала возможность сделать еще один вдох и не стискивать бесконечно кулаки...

Я знал, что никогда не посмотрю в твои глаза.

В глаза того, чьей жизнью я пожертвовал, даже не узнав до конца, как именно совершится жертва - для тебя.

И знал, что покуда это будет верно, я смогу жить.

Так почему же, чьей волей, чьим попустительством ты посмел вернуться?!...

Я был вне себя. Или - не в себе, и довольно долго (сколько - не сумею сказать в точности, что еще раз подтверждает само состояние). Макалаурэ, случись ему увидеть меня тогда - скорчившимся на земле и время от времени что-то бормочущим, решил бы, наверное, что он меня понял. И понял бы - неправильно. Потому что он, конечно, ушел дальше первого чувства - ошеломления нереальности, где остановились почти все прочие. Но споткнулся на втором - ужасе той же нереальности, который только и мог вызвать сам рассказ о спасении со скалы и уплаченной цене. Он, кажется, еще говорил с посланцем наедине, но совсем не на пользу себе, судя по дальнейшему. Его видели бредущим, не замечая никого, в сторону озера, - а затем только на следующее утро, похожим на способного к здравым рассуждениям и поступкам только издали.

Но я прошел дальше на один шаг. До причины. До каменно-непреодолимого "зачем". Мне было хуже.

Я сумел успокоить себя - хотя бы внешне, решившись вернуться мысленно к словам того же посланца. О, если запастись хладнокровием созерцателя, зрелище было прелюбопытное! Он не рассказывал, но словно говорил наизусть выученный текст, довольно длинный, где простота рассказа сменялась витиеватостью обращений и прочих церемоний. Вряд ли он плохо владел искусством сложения речей. Но думаю, если бы он позволили бы себе говорить свободно, у него самого бы почернело в глазах. Не лучшее состояние для первого - ведь получилось именно так! - официального посланца Финголфина к нам, сыновьям Феанора. Так что я не считаю это упорство достойным хотя бы насмешки.

И хотя, следуя за его словами, желающий мог бы дойти до полного расстройства чувств (пример был у меня перед глазами), но я обуздал себя ими же. Напомнил себе, мысленно повторив нужные моменты дважды и трижды: состояние твое, судя по всему, хуже некуда - от вежливого предложения перевезти тебя в наши жилища посланец отказался с совершенно неофициальной скорбью в голосе, да и всяческими прочими способами намекал, не желая говорить прямо, что положение может измениться в любой момент... Я вовсе не желал тебе смерти, брат. Просто - снова - напоминал сам себе об очевидном. И потом, при любом исходе - ты был еще далеко. На другом берегу озера, преграды надежной и достаточной. Все это затеплило во мне малую надежду, которая старалась покуда не заглядывать в будущее, чем и жила. Мне еще не нужно было смотреть в твои глаза.

...И, как оказалось, не пришлось смотреть в них еще долго, редкие новости с того берега еще долго не приносили ничего определенного - ни соболезнований, ни ликования. Потом до нас окольными путями добралась история, как Финдекано, отчаявшись отсутствием результатов, разогнал всех целителей... ...а когда на тот берег, не выдержав дальнейшей неизвестности, отправился (верхами, в объезд озера) Макалаурэ, - прогнал и его. Впрочем, если первые расходились, как передавали, постепенно, зато насовсем, то второй оказался куда более упорным. Ему, наверное, нравилось, отправляться в путь, заранее не сулящий в конце ничего нового. Или, может быть, предмет угрызений казался ему недостаточно близким к себе. Мне-то для того, чтобы запастись невеселыми размышлениями на весь день, не нужно было покидать южный берег озера, ставший "нашим".

И так продолжалось достаточно долго. Ты, похоже, не стремился увидеться с нами, брат. И в этом наши цели совпадали. Покуда совпадали. Но ведь за этим нежеланием без малейшего труда можно было видеть и иное: какие бы печали не случились за это время, мой братец вряд ли поглупел. По крайней мере, должен не хуже меня понимать то, что понимаю я. И не собирался забывать об этом. Судя хотя бы потому, что, единственный раз за эти годы, ты сумел, даже не показываясь на глаза, обошедшись посланцами, ударить так, что не заметить боль оказалось невозможно: еще не будучи в силах, как передавали иные, без чьей-либо помощи выбраться из дома, ты распорядился верховной властью.

Уже не принадлежавшей тебе.

Уже немалое (и непростое, заметим) время принадлежавшей нам.

Ты думаешь, я сражаюсь с тобой за первенство, снова стремлюсь сделаться - самым старшим? Успокойся, я уже "воистину старший" - мне достаточно для этого слов отца.

Но, отказываясь от власти, ты, как ни странно, показывал нам - да так, что даже на нашем берегу было видно яснее ясного! - что над нами ты надеешься эту власть сохранить. Раскаиваясь - там - за деяния совершенные нами - всеми нами, заметь! - давал знать, что можешь потребовать раскаяния и от нас, и отнюдь не только те, которые были рады услышать Нолофинве и его подданные.

Да, вражда наших народов была торжественно предана забвению, и я вовсе не собираюсь говорить, что это было глупостью: это было необходимостью. Такой же, заметь, как необходимость в свое время торжественно предать забвению и чужой воле - тебя. Нам предстояло жить на одних и тех же землях и глупо было бы рассчитывать отправить наших соседей туда, куда мы не пожелали отправляться сами. Наши текущие цели (я, конечно, не говорю о той, великой) если и не были общими, то во многом совпадали.

Но ты-то - ты был совсем другим случаем! Ты ничтоже сумняшеся занял место, уже не принадлежащее тебе, приготовившись, возможно, требовать от нас то, на что уже давно не имел никакого права! Мне было все равно, сам ли ты додумался до всего совершенного или сделал это по наущению Финдекано, как говорили многие горячие головы, начиная от братца моего Карантира. Мне не было до того никакого дела, но в таком случае он оказался лишь достойным сыном своего отца (что стоило выпросить у тебя, еле живого и спасенного им, власть для себя?!), а я не могу не уважать это. Но дело было действительно не в нем.

Да, тот день, когда мы пришлось прочесть письмо, написанное столь неожиданно узнаваемым, предельно кратким и лишенным украшений, твоим стилем - и совершенно незнакомым почерком (было, знаешь ли, предположение, что писал его Турукано), вновь был для меня черным. Впрочем, меня снова успокоило время. Время - да ты, братец, снова не подававший никаких признаков внимания к нам. Но я знал, что день, когда мне все-таки придется посмотреть в твои глаза, может настать сколь угодно неожиданно, и я должен быть готов.

Готов - сделать так, чтобы ты, даже будучи рядом, не сумел бы поднять взгляд на меня.

Я ведь тоже хотел - жить.

Как тебе не покажется странным, твои первые короткие появления у нас - наши первые встречи после не были для меня чем-то судьбоносным. (Это по Маглору можно было сразу увидеть, в какой же день его наконец пустили дальше ворот - хоть он и промолчал по возвращении об этом…)

Для меня то, что действительно важно, оставалось впереди - в том времени, когда ты уже не будешь прятаться от нас. А покуда - подготовка, пристрелка, проверка предположений… Напряженное ожидание. Быстрые взгляды, которые должны ухватить как можно больше - пока не встретились с другим взглядом. Подготовка к решительному сражению.

Оно ожидало меня во время нашего путешествия на восток, к новым землям. Избранным опять-таки тобой, но - заметь, я не собираюсь этого отрицать, - не без доли здравого смысла. Там, у озера, все-таки было слишком близко до тех, в чьи глаза мы тоже когда-то надеялись больше никогда не посмотреть.

Когда близишься к исполнению того, что замыслил, когда остается лишь одно, но самое решительное и сложное усилие, все прочее поневоле отходит на задний план и размывается. Ему приходится отойти. Потому для меня не существовало ни красот весенней природы, ни новизны сменяющихся пейзажей, ни опьяняющего чувства свободы и подвластности тебе всего, что вокруг… Об этом я узнал от других и позже. И не преминул заметить дорогому брату Келегорму, что его воле было подвластно в основном то, что слева - справа очень уж недалеко начинались владения Тингола, надежно огороженные стараниями его супруги.

У меня же была тогда лишь одна цель - она же была единственным средством достижения самой себя. Найти границы твоей слабости. Невозможности. Беспомощности. Найти - и показать тебе, но так, чтобы увидели и все прочие. Чтобы ты не мог и дальше ее скрывать.

Им ведь было любопытно, брат. Именно - любопытно. По крайней мере, Первый и Второй Рыжий взирали на наконец-то оказавшегося вблизи просто Рыжего (впрочем, с некоторыми цветовыми добавлениями…) с широко открывшимися глазами и целой горой вопросов, роившихся в головах. И являлись с ними - ко мне (крепко затвердив себе за эти годы, кто - над ними): "А как же он…" Подразумевая: "А как же он - теперь?"

И я даже не сказал бы, что подстрекал их ко внезапным появлениям в неожидаемых тобой местах и вопросам, лишенным такта. Например, я честно и прямо ответил им на вопрос касаемо облачения в доспех: Макалаурэ все-таки не умеет лгать и увертываться. (И потому ему нельзя говорить с послами. Чьими бы то ни было. Заметь это.) А вот проблему залезания на коня отправил выяснять самолично. Хотя бы потому, что не знал точного ответа - только несколько версий, моих предположений. Одно из них, как выяснилось, не отступило от истины, но следует быть честным.

А им хватило развлечения более чем на неделю - высматривать сначала, и пробовать самим - затем. Держась за гриву одной рукой, не держась ни одной, подпрыгивая с места прямиком в седло, пытаясь заставить коня лечь… То, что никто из них не покалечился, следует отнести только на счет чрезвычайно доброго отношения коней к своим юным и резвых хозяевам. И то хорошо. Хватит с нас и одного… неудачного исхода.

О себе могу сказать только одно. Нет, не в оправдание: не говорил ли я уже, что оправдываться не собираюсь за бессмысленностью этого занятия. Для того, чтобы ты хоть немногим больше понял. Так вот: думаешь, все это было мне приятно?

Я ведь до сих пор не изменил мнения, высказанного когда-то Макалаурэ. Я и впредь бы не пожелал представлять себе что-то подобное. Столь явный отпечаток Искажения. Не представлял бы - если бы это Искажение не находилось почти постоянно перед моими глазами.

Впрочем, это снова - не главное. Я не братец Келегорм, словно зарекшийся в те времена высказываться о тебе по любому поводу иначе чем: "Но это же некрасиво!" Я перетерплю и не покажу вида, ежели только нужно. Но избранная цель требовала именно показать. Впрочем, для ее выполнения было достаточно средств. Тот же братец Келегорм, которого не требовалось долго уговаривать, скажем, предложить тебе помощь. Он отправлялся и предлагал ее - в своей обычной манере, то есть так, что, скорее всего, отказался бы даже я. Или же - зазывал тебя на какое-нибудь развлечение на манер охоты, от которого ты, конечно же, отказывался… Способов было достаточно, случаев их применения - еще больше. Ты не раз оказывался у края собственного терпения, и у предела сил. Впрочем, иногда я просчитывался, недооценив твои силы. Ты все-таки не зря провел эти годы. Я признаю это.

Признаю и то, как ты наверняка оцениваешь то, что претерпел от нас, покуда не достиг земель, продуваемых ветрами и открытых к северу. Земель, носящих теперь твое имя. Самое верное слово было бы даже не "подло". Мерзко. Играть на твоей слабости, на том, что - представь я подобное в отношении любого из тех, кто сейчас вместе со мной, первым предпочел бы не замечать.

Но ведь она все-таки вернулась, и черный день грозил превратиться для меня в черные года. Вернулась моя обида, ведь воистину вернулся теперь к нам и ты - наконец-то, и я видел теперь этот взгляд, где мог прочесть все то, что и сам знал о совершенном мной. Все мои мысли, и ни одной твоей, но теперь они звучали для меня приговором. Мне необходимо было заставить этот взгляд померкнуть и поникнуть.

…И знаешь ли, чем ты все-таки купил меня, братец? Купил, как запасливые Наугрим - нашего не менее запасливого братца Карантира, заставил, конечно, не уважать и не любить: о втором было рано говорить, первого же не было никогда... (И как раз примерно к тем временам, когда первые караваны насельников Ногрода и Белегоста направились в наши земли - тогда или немного раньше). ...Вынудил считаться с твоей силой. В конце концов, с твоим правом на существование.

Именно тем, что ты ничего не забыл и понимал все не хуже меня. Оценивал в тех же словах. Не мог и не желал обратить к нам, твоим братьям, ничего, кроме обжигающей холодности. Предпочел бы не видеть нас вовсе и не упускал случая последовать своему предпочтению. Похоже, что мы умерли для тебя - так же, как когда-то ранее - ты для нас. И обе стороны не собирались вновь признавать друг друга живыми, несмотря не то, что "дорогие покойники" дышали теперь одним воздухом и ходили по одной земле.

И при этом - ты даже не попытался притвориться, что все обстоит по-иному. Не требовал фальшивых братских чувств - ничего, кроме весьма натянутой вежливости. И не требовал раскаяния - думаю, не из великодушия даже, а просто потому, что не смог бы принять его. Потому что оно не могло быть искренним, а, следовательно, не могло ничего изменить.

Это и было для меня главным. Прочее я лишь отмечал - как могущую оказаться полезной информацию. То, например, что, не имея теперь возможности быть мастером, ты оказался неплохим архитектором - я не без удовольствия приезжаю на Химринг и остаюсь погостить, тебе это известно, и виновны в этом вовсе не обитатели замка, без которых удовольствие было бы еще большим. Ты стал правителем. Стратегом. И даже - воином. Ведь путешествие на Восток, говоря откровенно, вызывало у меня сомнения в такой возможности. Но после Дагор Аглареб впервые прополз тот шепоток, что сложился в слова "белое пламя". И мой озадаченный братец вновь задавался при мне вслух вопросом: "Может быть, он и уродился левшой, только не знал об этом?…" Быть может все. Вот и он, например, не знает о себе до сих пор многое из того, что известно мне…

Я думал, что отныне могу быть спокоен за наши отношения с тобой, а точнее - за нашу видимость отношений, братец.. Стена прочна и преодолеть ее нет желания ни с одной из сторон. Я даже перестал испытывать некое неудобство вблизи тебя, поскольку не ожидал ничего непредсказуемого. Тем неожиданнее был для меня наш недавний разговор. Нет, ты не ударил - всего лишь уколол, но игла тоже оказалась из тех, что невозможно не заметить.

Меня, если быть откровенным, раззадорило то, что с самого приезда я даже не почувствовал особой холодности к своей персоне - всего лишь изрядная доля невнимания, не больше. Один из гостей, малознакомый и потому неважный, вот кем казался я себе, отражаясь в твоих глазах. А мне был нужен слушатель.

Тебе ведь известны мои отношения с Наугрим - установленные в определенном смысле в пику Морьо, который, кажется, сам стал гномом, общаясь с ними. Что ж, он прекрасно впишется со столь обожаемым своим прозвищем от нашей матушки в один из их родов: почему там, где с гордостью именуют себя Длиннобородыми, Каменногими, а также Широкозадыми, не появиться и Краснолицему?

Я же счел невозможным отступить от того, что я есть и чему посвятил себя, даже ради дружбы - и тем обрел ее. Обрел, оставаясь тем же нолдо, что был. А поэтому я не мог не попробовать пробраться в хитросплетения их полусекретного языка. И не только потому, что, узнав слова, я найду путь в их души. Слова, смыслы, хитросплетения значений и звучаний - столь же дружественная для меня стихия, как и вода, - с тех самых пор, как плавать в той и другой научил меня отец. Но не каждому быть прекрасны пловцом - кому-то проще и приятней отправиться в горы или в лес. И Аглон - именно такие горы. Это Химринг - для жизни, Аглон же - для войны, пусть даже захватывающей души войны-охоты. Я едва ли не одинок там со своей любовью к слову - тебе, наверное, странно слышать о моем одиночестве, братец?

Мне, между прочим, до сих пор удивительно, что это увлечение не вошло в круг твоих занятий. Ведь для него вовсе не обязательно держать перо правой рукой. Но ты и в этот раз не прояснил мне ничего, отговариваясь чем-то смехотворным вроде того, что не сумеешь выговорить ни одно наугримское слово, не запутавшись и не забыв его на середине. Ты отговаривался, но не уходил от разговора, напротив, подавал время от времени реплики, если и не вслушивался в говоримое, то, похоже, получал некоторое удовлетворение от самого процесса общения… Одним словом, наш разговор оказался едва ли не из тех, что можно назвать приятными и доброжелательными. Может быть, и потому, что ты почти не смотрел в мою сторону, братец. Ты задумчиво созерцал поверхность стола, но видел на ней, скорее всего, нечто ведомое лишь тебе одному.

А разговор прихотливо тек и, едва ли не повинуясь твоим вопросам и репликам, постепенно перешел на отношения с гномами. Мне было что сказать и здесь. Я говорил о дружбе, что лучше торговли, о том, как именно мне открывают многое из того, что Карантиру не узнать никогда, хотя бы у него выросла борода длиннее Азагаловой…

Ты оторвал взгляд от прожилок полированной древесины. Я не отвел глаза, потому что в нем было едва ли не любопытство - и что-то еще, так и не определенное мной, - но, по крайней мере, не враждебность.

- И тебе не совестно при этом, брат, - ты говорил, а взгляд прощупывал меня до малейших подробностей, - брать с них плату за охрану дорог и безопасность их путешествий? Я знаю - не на Аглоне (там у вас цветут ученые разговоры), и чаще - руками Келегорма… И все-таки?

Это был момент скрестившихся взглядов, пусть - не уходивших дальше поверхности (по крайней мере, я об этом позаботился), и все же - глаза в глаза. А ты продолжал:

- Что же ты сделал с собой, брат, чтобы стать - вот таким? Что?

И - словно бы продолжающее слова молчание, во время которого ты полуприкрыл глаза. Как будто опущенными ресницами можно смягчить то, что сказалось за тем:

- Мне… жалко тебя.

Я ожидал за этим уж чего угодно, но не последовало ничего. Итого - вроде бы совсем немного, особенно если считать количеством слов. Всего лишь короткая вспышка. Ты не был настойчив, ты снова опустил взгляд и даже добавил что-то вроде: "Впрочем - как знаешь…"

Но выпад был для меня слишком неожиданным. Я смешался. Враждебность, проявившаяся наконец открыто, требовала бы оправданий - и получила бы отпор, но это была не враждебность. По виду - всего лишь любопытство, но почему же оно настолько задело меня? Я свернул тот разговор, не выходя за границы вежливости, удалился в наши покои и повел с Келегормом беседу о близком отъезде.

Но он не спас меня, брат.

Здесь, на Аглоне, в замке, отстроенном и защищаемом нами, здесь, где мне при желании подвластно все и всякий и вовсе не всегда тоскливо без подходящего собеседника по грамматике и фонетике Кхуздула, я по-прежнему не могу отделаться от ощущения уязвленности. Ты задел меня слишком глубоко, брат. Я не могу до конца понять, чем именно, но и не это важно. Ведь след твоих слов поселился в моей душе, и я вглядываюсь именно в нее. И то, что я вижу, удивляет меня безмерно.

Я чувствую, как отзывается глухой болью то, от чего я отрекся уж давно - в те самые времена, когда отец открыл мне, что, следуя за ним, надлежит многое в себе изменить. Я не пожалел этого "многого": оно мельчало в сравнении с грядущей целью. Я отсек от себя все лишнее, давно и решительно. И с тех пор - ни разу не пытался, даже в мыслях, отступить от избранного пути. Так почему же?

…Ты правильно сказал - "совестно". Это была именно совесть. Я считал себя свободным от нее, и ни разу не заметил ее присутствия все эти годы.

И вот теперь - ощущаю эти слабые, но заметные всплески, отчетливо-болезненные.

Я прислушался к ним внимательно. Это - даже не то, что есть. Память о том, что было. Место того решительного удара, помнящее об ударе до сих пор.

И вот потому я хочу спросить именно тебя, братец - тебя, хоть и знаю, что вслух и в твоем присутствии задавать такой вопрос бесполезно: ты уже не разглядишь за ним что-то кроме издевки и желания причинить боль тебе. Пусть их и не будет на этот раз - слишком многое совершилось ранее.

Но я отчаянно, отчетливо, честно - не скрывая за вопросом ничего кроме содержащегося в нем, хотел бы спросить тебя: ну как может болеть то, чего уже нет и никогда не будет больше?!…

Я не уверен, знаешь ли ты ответ, но ведь ты не мог не задаваться этим вопросом…

0

44

(Отчасти в продолжении вчерашнего разговора)

На берегу
Светлый апокриф
Бета-ридеры – Karosse, Yuv
Консультант – E-light
                                                                                            Посвящается E-light
Зима уходила. Ее гнал на полночь южный ветер, все чаще пролетавший над свинцовыми волнами, над белесыми, словно выцветшими дюнами и застывшим в какой-то задумчивой грусти сосновым бором. Ветер нес с собой соленое дыхание моря, горячий шепот пустынь и влажные ароматы душных непролазных лесов дальнего юга. И о многом другом мог поведать ветер, если суметь прислушаться к его переменчивому голосу – то глухому, шуршащему, когда он разговаривает с хвоей и ветками, то нежному, напевному, - когда медленно, лениво играет с волнами и песком под унылым бессолнечным небом.
Странник уже давно стоял на границе бора и дюн, лицом к низким темно-серым волнам. Полосы пены - словно кайма траурного платья Уйнен. К чему было это возвращение?.. Осознать так легко, - склоняясь над тронутой легкой рябью или застывшей, неподвижной, как подо льдом, озерной гладью, он был уверен, что видения не лгали. Но они же и не отпускали его, возвращаясь и в снах, и наяву.
Он должен был вернуться, чтобы увидеть… О, возвращаются к кому-то или куда-то… Что осталось ему?.. Он понимал это уже когда уходил. Но полное осознание отрезанности от прежней жизни, - от тех, кто ушел непредставимо далеко, и от того, что перестало существовать, - настигло его только сейчас, над прозрачной могилой земли, что прежде была его домом.
Резкий порыв ветра отбросил капюшон темного дорожного плаща,  поднял вверх легкие пряди волос, снежным вихрем закружившие вокруг лица странника. Он привычным движением собрал их на затылке серебряным шнуром и чему-то усмехнулся – кривой, вымученной улыбкой.
«Так что теперь?.. Сесть на корабль в Митлонде? Нет. Ветер Благословенного края, может, и слаще ветров Эндор, но он не тот… Не для меня…», - обрывки мыслей приходили и уходили, накатывали – и снова отступали, как волны с прибрежного песка.
Задумавшись, странник не сразу заметил, что уже был на берегу не один - веселые голоса и легкие шаги доносились со стороны леса. Он отступил в бор, прижался щекой к могучему сосновому стволу, вдохнув смолистый аромат и чувствуя под чешуйками коры биение жизни в огромном дереве. Оно услышало просьбу – нижние ветви с тихим скрипом опустились, тени протянулись до земли, сливаясь с плащом странника. Он закрыл глаза, сосредоточившись на голосах. Двое – эдель и эллет, совсем недавно вступившие в брачный союз. Они говорили о своем новом доме, о друзьях и родных, - он уже собирался незаметно уйти, когда услышал знакомое имя. Путник пошевелил пальцами правой руки, словно пытаясь поймать, приблизить к себе воздушные потоки оттуда, где гуляла юная пара.
… - Никто его не видел – только слышали песни, такие грустные, что хотелось плакать или неподвижно сидеть, не думая больше ни о чем. Он, верно, не совсем безумен – мгновенно скрывается с помощью чар, как только кто-то пытается подойти, - не показался даже лорду Келебримбору, тот искал его еще прошлой осенью, - говорил эльф.
Его спутница отозвалась так тихо, что странник скорее догадался о некоторых словах, чем на самом деле услышал их:
- Ему же хотят помочь… Не только сын его брата, - даже эгладрим, живущие на побережье. Твоя сестра говорила, что дальше к югу часто оставляют еду и одежду для него на прибрежных камнях.
Эльф присел у корней дерева, супруга устроилась рядом с ним… Еле уловимый шорох говорил о том, что она гладит его волосы.
- Убийца… - сдавленно прошептал эдель, - ведь ты знаешь - мой отец погиб в Гаванях. Но я уже не чувствую ненависти, - он достаточно наказан.
Когда они ушли, странник благодарно погладил укрывшее его дерево, и ветви снова поднялись над его головой.
К вечеру южный ветер усилился - он словно разрывал невидимыми руками облака, чтобы последние лучи заходящего солнца дотянулись до побережья Харлиндона. Отблески были малиновыми у самого горизонта и зеленовато-золотистыми - на нижней кромке поредевших тучек, неохотно уплывавших к северу. Странник все шел, упрямо стиснув рукоять меча, - навстречу ветру, не обращая внимания на летевший в лицо песок. Он не остановился на отдых, когда совсем стемнело и  любопытные лучи почти полной луны, то и дело выглядывавшей из-за облачных занавесей, осветили его лицо, ставшее похожим на ледяную маску. Странник все время прислушивался, и, наконец, удовлетворенно кивнул самому себе. Он вновь отступил в тень деревьев, скользя от одного ствола к другому, не забывая просить каждый об укрытии…
Дюны резко обрывались в небольшой залив между двумя сгустками вулканической лавы, исторгнутыми из недр земли в Войну Гнева. Другие выплески окаменевшей крови Арды застыли почти в середине заливчика – туда долетело полдюжины капель, раскинувшихся цепочкой камней, о которые бились медленные черные волны. Их мерные удары лучше любой арфы, флейты или лютни вторили дивному голосу, эхом отражавшемуся от скал, аккомпанируя горькой, страшной песне, уносившейся в море, в небо, в лес… Проникшей даже в душу странника, которая, казалось, была выжжена дотла, став нечувствительной и к горю, и к радости.
Темный силуэт певца застыл, - словно слился с самым большим камнем в десяти шагах от берега. Лицо – как луна из-за тучи, еле виднеется за черным водопадом спутанных волос. Край плаща – в воде, кисть дрожит, как белая раненая птица, не переставая…
Странник не стал приближаться. Он сел на влажный от вечерней росы  коврик прошлогодней травы, снял с плеча кожаный дорожный мешок.
Он выучил язык голодрим еще до запрета Короля Сумерек; но и не зная наречия певца, понял бы, о чем эта песня. О судьбе. О Клятве, превратившей, перемоловшей любовь и честь в ненависть и бесчестие. Голос все глубже проникал в его душу, и слова песни превращались в зримые образы.
Мягкий и в то же время – яркий свет, озаряющий все вокруг до самых дальних уголков и дающий удивительные легкие тени, плавно скользящие среди переливов золотых и серебряных бликов. Тьма, страшная своей неожиданностью, и то, что было еще страшнее – неподвижное лицо, залитое кровью, и сломанное, разрушенное тело под черным покровом.
Тьма ухмыляется тысячами темных ликов  - словно смеется над попытками разогнать ее светом алых факелов и бело-голубых фонарей. И – словно замирает в растерянности от звона восьми соприкоснувшихся клинков. Их серебристое сияние заливает темно-красная мгла, - липкая, соленая не солью волн – неживым привкусом железа. Песок, смешанный со своей и чужой кровью – на руках, на лице, его можно смыть, но не забыть. Как не забыть неестественно громкого, словно хохочущего пламени, пожирающего корабли, - даже в отсветах его видно, как побелело лицо стоящего рядом – высокого, рыжеволосого…
И еще – черный пепел, летящий в ноздри, над выжженной равниной. Его сладковатый запах чуть не отрывает сердце от кровеносных жил. Остались только меч, доспехи и память.
А потом – снова кровь, своя и чужая. Снаружи – ровный голос отдает приказы, внутри же – стон, никому не слышный. И в конце - боль, впившаяся в ладонь раскаленными гранями Камня.
Странник извлек из мешка небольшую арфу без росписи и инкрустаций. Мелодия не просто зазвучала в такт песне – она вплела в ее скорбное отчаяние мотив этой ночи.
Кружево пены на песке, мигнувшая из-за края облака звезда, переливы лунного света на медленных волнах, навевающее сон падение сосновых иголок  и едва различимое цоканье разбуженной белки в глубине леса. Ветер с юга – задорный, насмешливый, несущий на огромных невидимых крыльях тайны далеких земель.
Темная фигура на камне не шевельнулась – только голос умолк, неожиданно оборвав песню. Странник заиграл снова, стараясь передать струнам все, о чем он вспоминал по дороге к морю.
Последние капли летнего ливня соскальзывают с блестящих дубовых листьев. Он сидит на гладком, почти отполированном корне и завороженно слушает, боясь пошевелиться. Распахивают крылья птицы, стремясь наверх, к солнцу, кружа над чащами и полянами, выбираются из нор звери, и словно раскачиваются подвешенные повсюду в лесу маленькие хрустальные колокольчики – это смеются дети, которым разрешили погулять после дождя на закате. В последних лучах уходящей в море Анор искрятся капельки росы. Тени все чернее и длиннее; из глубин леса, сгущаясь, плывут ручейки жемчужно-серого тумана. Вот уже появились первые звезды. Из-за густой листвы их не видно, как и тоненького серпика новорожденного месяца. Но этого рассеянного света достаточно, чтобы видеть ее. Даже слабого намека на сияние звезд и луны, когда их скрывали легкие облака или переполненные дождем тучи, хватало, чтобы видеть ее. Ночами его часто настигала легкая, светлая грусть, от которой хотелось бесконечно бродить по лесу. Он не искал, но находил напоминания о любимой и в невесомых прядях тумана – как и она, почти не задевающих землю, и в ночных цветах, белеющих во мраке, подобно ее тонким рукам, и в сером предрассветном небе с гаснущими звездами – так гасли иногда веселые искорки в ее глазах…
Начинался прилив. Цепочку камней уже почти скрыла вода, но певца там уже не было. Он сидел над обрывом рядом со странником, обхватив колени левой рукой, - правая все так же висела вдоль тела, как надломленная ветка березы. Певец заговорил, когда арфа смолкла, - резко, отрывисто, по-прежнему глядя на море.
- Я видел тебя и слышал прежде… Один раз. Мерет Адертад, через двадцать лет после восхода Светил. Ты пришел убить меня?
Странник повернулся к нему – не спеша, осторожно, - словно опасаясь, что певец с глазами, переполненными луной, исчезнет.
- Нет. Сам не знаю, зачем я пошел по берегу, услышав, как о тебе говорили живущие к северу отсюда эдиль. Наверное, это я безумен, а не ты, - усмехнулся странник.
Певец тряхнул длинными прядями, - они почти сливались с его истертым плащом.
- Я действительно был безумен. Проваливался в серую пропасть и падал, понимая, что дна не будет, а потом видел то, что было и тех, кто ушел, и летел - сквозь них, сквозь время, снова и снова. Почти всегда, - с тех пор, как Камень… - он с усилием приподнял руку, подставив ладонь под лунные лучи, будто они могли исцелить ее.
Странник слегка сощурился, но не отвел внимательных глаз. Спокойно достал из своего мешка полоски тонкой белой ткани и склянку с бальзамом. Глубокие, словно врезанные в ладонь раскаленным мечом ожоги сочились сукровицей; напоминали они неровную восьмилучевую звезду. Из того же мешка появилась и фляга с водой; певец попытался отнять руку.
- Бесполезно. Они не заживают, и все время горят…
- Позволь помочь тебе. Это вода из Озера, - произнес странник, бережно удерживая руку певца – если не поможет, поведу тебя туда.
Певец перестал вырываться – луна уходила из его глаз, но что появлялось на ее месте – странник не мог увидеть, перебинтовывая все так же дрожащую кисть.
- Ты был у Вод Пробуждения?
- Я там жил. Эвайр называют Озеро Куйвиэ-нэни.
- Спасибо, - тихо вымолвил певец, - но зачем, Даэрон? - он умолк на несколько мгновений; оба знали, что нолдорская гордость мешала Маглору сказать эти слова. - Зачем ты исцелил меня только что?
- Еще нет, по-моему, - улыбнулся менестрель.
- Ты знаешь, о чем я. Зачем, ради чего? - говорил Маглор; слова глухо падали в тишину аккордами расстроенной лютни. – Я потерял все, что еще оставалось. Когда достиг цели - потерял смысл существования. Я убийца, клятвопреступник и трус к тому же – у Майтимо хотя бы хватило смелости…
Даэрон уже не мог сдерживаться. Это с безумцем можно обращаться как с больным, ребенком или даже как с пугливым зверьком, - подманивать музыкой, осторожно увещевать, боясь спугнуть. Но сидевший рядом с ним уже все прекрасно понимал, - просто ничего не видел, не захотел увидеть, когда из глаз его ушла луна.
- Я тоже терял. Даже воспоминания о прежней жизни понемногу опустились на дно Озера, - когда я увидел в нем, как наугрим зарубили Короля, как пала Завеса, как вы убивали моих друзей и разрушали мой дом. И даже отомстить не могу.
Он резко встал с песка и протянул руку молчавшему Маглору, - поднявшись, тот услышал ответ на свой невысказанный вопрос.
- Менестрель и советник Короля Сумерек, возможно, и захотел бы мести. Но  Нимринг, палисорский арфист и целитель – вряд ли. Я не пел более – с тех пор, как покинул Дориат. А зачем жить… Посмотри на море, на лес, на звезды. Послушай птиц и зверей, поговори с ветром - он был моим единственным собеседником не один круг Анор. Да ради всего этого и стоит жить, голда, - ради каждого дня и каждой ночи. Найди новый дом и новых друзей, наконец. Верно, у тебя ничего не осталось – кроме Арды и тебя самого.
Вдруг Маглор улыбнулся - чуть дернулись уголки бледных, потрескавшихся губ, из глаз его вслед за луной ушел и черный туман отчаяния.
- Я больше не играл – с тех пор, как взял в руки Камень. Даэрон, кого ты хочешь убедить – меня или себя самого?
*   *   *
Утро выдалось ясным и почти теплым, -  южный ветер не напрасно резвился над морем и побережьем, слегка подталкивая эльфов, до рассвета шагавших на север. Они почти не устали, не остановились на отдых, даже когда свернули в лес, - примерно там же, где любопытный вихрь прошлым вечером сорвал капюшон с поседевшей головы Даэрона. Скоро оба плаща - потрепанный темно-серый и изорванный черный – скрылись за соснами. А ветер, присвистнув, принялся заметать следы на берегу.

0

45

Я очень люблю этот цикл, потихоньку сюда потащу.

Автор - Иври

Сгоревшие

587 год П.Э.

Дров найти им не удалось. Множество лесов ушло под воду, как и пашни, и поселения – некоторые даже с жителями. Стихии разбушевались всерьез, решив, казалось, продемонстрировать свою древнюю мощь. Но почему только сейчас?
Двум продрогшим путникам очень повезло набрести на покосившуюся избушку, чудом удержавшуюся на краю оползшего склона.
– Завтра будет радуга, – уверенно сказал один из скитальцев, обводя взглядом их временное пристанище. Все было завалено обломками утвари, какой-то ветошью, видимо поспешно брошенной при бегстве. Медный чайник, признак достатка, блестел начищенными боками среди рухляди, подтверждая своим присутствием вывод о сборах на быструю руку.
– Именно завтра? – поинтересовался его товарищ, переворачивая носком сапога остатки скарба.– Все отсырело, – сообщил он о безуспешности своих поисков. – Неудивительно, после стольких лет дождя я и сам кажусь себе эдакой медузой.
– Да, – его спутник был непреклонен. – Всенепременно завтра. С утра. Взойдет солнце, хоть в это трудно сейчас поверить, разноцветный мост перекинется от нашего берега до вновь открывшегося Благословенного Края.
– Измученные, но прощенные нолдор потопают прямо по радуге в обетованный край, – подхватил его спутник издевательским тоном. – Все сочиняешь, Кано.
– Утро покажет, кто прав, – упрямо повторил феанарион.
Брат лишь хмыкнул в ответ.
Златокователь внимательно посмотрел на него.
– Ты сильно замерз, Майтимо?
– Порядком, – проворчал старший. – Устал, замерз, нам нужны силы для задуманного, а в этом собачьем углу, хвала Валар, куска сухого дерева не сыщешь. Перебьемся всухомятку, – глава почти несуществующего Первого Дома выгреб из дорожного мешка галеты. Вернее, кашицу на дождевой водичке.
– Сухомятка не получилась, – констатировал он.
– Есть кусок сухого дерева, – вдруг порадовал его Маглор.
– Где? – удивился Маэдрос.
– Вот, – песнопевец решительным движением расстегнул чехол.
– Макалаурэ, ты рехнулся? – опешил рыжий.
– Ты прав – нам надо набраться сил. Для нас, возможно, утро не настанет. Хоть напоследок погреемся.
Второй сын Феанора начал раскручивать колки.
– Перестань! – Маэдрос стряхнул с ладони остатки несостоявшегося ужина и ухватился за гриф. – Ее же все равно надолго не хватит, зачем зря палить?
– У меня есть с собой несколько книг. У тебя – карты. Пергамент такой выделки тоже горит замечательно.
– Письма, – вдруг сказал рыжий принц. – Твои мальчики отписали тебе кучу посланий.
– Предостаточно, – сдержанно согласился Маглор.
– Тогда я смогу наложить чары на наш облик, и наша задача несколько облегчится, – повеселевшим тоном объявил старший.
Младший из братьев, зажав лютню под мышкой, молча вынул резную шкатулку.
– Вот еще дрова, – прокомментировал Маэдрос.– Так мы наскребем на порядочный костер!

Маглор грустно улыбнулся, с нежностью перебирая напоследок письма.
– Как ты думаешь, дети нас простят? – вдруг спросил он, не поднимая глаз.
– Я бы не простил, – сухо ответил старший.
Переписку с Эонвэ они тоже попытались спалить, но у них не вышло. Золотые чернила лишь засияли ярче, а бумага даже не обгорела.

0

46

Луинлот, ой) люблю этот рассказ))) *вздыхает* грустный только...

Ну и нечто от меня...

   Автор: Lois (fanged-geranium.livejournal.com)
   Переводчик: La Prime
   Оригинал: community.livejournal.com/silwritersguild/16855.html
   Жанр: юмор
   Рейтинг: G
   На вызов: на вызов Jenni "про сильных женщин"
   Диклаймер: Всего лишь тварчество фанатов. Характеры, сюжеты, места и языки, использованные в тексте, принадлежат Tolkien Estate, Tolkien Enterprises, и, наверно, New Line Cinema. Автор за свою работу не получает ни денег, ни любого другого вознаграждения.
   Примечание автора: rhapsody11 указала мне ошибку в фике: про жену Маглора в HoME 12 не сказано ничего, кроме того, что она вообще была. Лично я убеждена, что мне где-то попадался пассаж, что жены Феанорионов отправились с ними в Средиземье, но никак не могу найти, где именно это сказано, так что будем считать это плодом моего воображения. Даже если и так, все, что я могу сказать - это "а мне нравится представлять ее такой".

Жена Маглора
   
   - Да я в жизни такой чуши не слышала! Прыгать по площади, потрясая мечами, да еще и клясться самим Эру! - Жене Маглора только что сообщили про принесенную мужем клятву - и радости ей это не доставило.
   - Прости, дорогая, мне очень жаль, - виновато покаялся Маглор. - Я не должен был обещать идти в Средиземье, не посоветовавшись сначала с тобой.
   - Я бы наотрез отказалась! Форменос - та еще дыра, но Средиземье? Да и как ты думаешь туда добраться? Не знаю, заметил ли ты, но между ТУТ и ТАМ - океан!
   - Уверен, что папа что-нибудь придумает...
   - Не упоминай при мне этого придурошного! Меня тошнит, как он трясется над своими Сильмарилльчиками. Не удивлюсь, если эти цацки ему дороже детей и внуков!
   - Ну, в общем, так и есть... - задумался Маглор. - Но это не ко всем относится... Уж точно не к Куруфину.
   - Если уж тебе суждено отправиться в это Средиземье, - сурово сказала супруга, - ты должен научиться защищать себя ДО того, как уйдешь.
   - Да я и так отлично справляюсь! - возмутился Маглор, чувствуя в глубине души обиду.
   - О, с луком ты обращаешься весьма пристойно, но я, знаешь ли, видела, как неуклюже ты машешь мечом, когда думаешь, что никто не видит. Это же тебе не смычок!
   - Вовсе не неуклюже, да и вообще, что ты понимаешь в фехтовании? И если уж ты так обо мне беспокоишься, почему бы тебе тоже не пойти?
   - Мне нельзя! Кто тогда будет за детьми присматривать, а?
   - Им уже куда больше пятидесяти - сами справятся.
   - Ну хорошо, хорошо, я пойду. Но только если ты пообещаешь держаться подальше от отца и братьев! Они все - ходячая угроза обществу, особенно трое рыжих, блондин, краснорожий и тот, что выглядит копией отца.
   - Если ты и дальше собираешься говорить о моей семье в таком тоне, то, думаю, я бы предпочел, чтобы ты осталась в Амане. Ты вполне можешь пойти жить к моей маме или бабушке!
   - А ты с чистой совестью обзовешь меня предательницей и заслужишь тем самым симпатию отца? И не мечтай.
   - Тогда живи здесь или уходи к маме! Чтобы ты ни делала, я не собираюсь отрекаться от собственного отца и братьев только потому, что ты их на дух не переносишь!
   - Да как скажешь! Что называется, счастливо избавился, да? Можешь отправляться в свое Средиземье и гнить там хоть до Второй Музыки!
   Вот так все и вышло - жена Маглора чересчур погорячилась, и они никогда более не свиделись.

0

47

Шедугова Марина

Аман. Макалаурэ и Тьелкормо

Аннотация:
Шизофрения. Писалось на "СиЗ"

Сидеть под деревом в саду было хорошо. Никто не мешал. Даже капризные ноты, казалось, сами становились в стройный ряд мелодии.
  Немножко начало подправить, и можно начинать работу над словами к песне.
  Макалаурэ поднес флейту к губам и тихонько заиграл.
  Я никогда не видел звезд, но я знаю, что они мерцают там, над загадочным Эндорэ. Где-то далеко - озеро Куйвиэнен, где пробудились Эльдар. Финвэ был среди них, король нолдор, отец моего отца...
  Трава зашуршала еле слышно, Макалаурэ почувствовал рядом чье-то присутствие и опустил инструмент.
  - Кано! - рядом стоял Тьелкормо. - Почему ты больше не играешь?! Я хотел послушать.
  - Я больше не хочу, - улыбнулся ему Макалаурэ.
  Малыш запрыгал от радости.
  - Правда? Тогда поиграй со мной. Мне скучно, - он скорчил жалобную рожицу.
  - Хорошо, - песнопевец с едва заметным сожалением спрятал флейту в чехол, - что будем делать? А Майтимо не захотел с тобой играть?
  - Нет, - сообщил Тьелкормо, прыгая вокруг брата на одной ножке, - он занят. И папа занят. И вообще я хочу поиграть с тобой.
  Макалаурэ поднялся. Чем бы занять младшего? Турко уже явно принялся развлекать себя сам, гоняясь за стрекозой. Впочем, через пару мгновений он обернулся:
  - Кано! Ну почему ты молчишь? Расскажи мне что-нибудь!... Ой, Кано, смотри - зайчик!
  - Не надо трогать зайчика! - старший едва успел перехватить Турко за руку. - Он бежит по делам.
  Тьелкормо заворожено посмотрел вслед животному. Потом перевел восторженный взгляд на брата:
  - У него есть дела?
  - Ну конечно, - Макалаурэ сел обратно, усадил малыша рядом, - у него есть маленькие братики. И он бежит за ними присматривать.
  - Правда?! А они послушные?
  - Послушные, - кивнул Макалаурэ, - они каждое утро причесывают шерстку, а потом вместе завтракают.
  Глаза Тьелкормо сияли.
  - Ой... Кано, а что кушают зайчики?
  - Наверное, траву, - рассеянно ответил песнопевец. Ну конечно! Трав ковер душистый послужил им ложем, звезды им сияли.... Или не так? Звезды тихо пели, вторили им травы.... Тут Макалаурэ понял, что братец подозрительно притих...
  Тьелкормо задумчиво жевал траву.
  - Турко! Что ты делаешь?! Выплюнь это!
  - Я играю, будто я зайчик, - обиженно пояснил Тьелкормо, - зайчикам можно траву, а мне почему нельзя?!
  - Потому что ты на самом деле нолдо.
  - А почему я нолдо? - заинтересовался Тьелкормо.
  Вопрос поставил песнопевца в тупик. Впрочем, Турко не стал надолго задерживаться на этом вопросе. Он принялся рвать цветы:
  - Кано! А давай, мы сплетем маме венок! И подарим!
  - Мы сплетем? Ты умеешь плести венки?
  - Нет, сплетешь ты, а я подарю. И все будет по-честному.
  - Это почему? - удивился Макалаурэ.
  - Потому что у нас будет поровну дел.
  - Ладно, - сдался Макалаурэ, - давай.
   
  Венок был готов через четверть часа. За это время Турко успел побегать за бабочкой, порвать рукав туники в попытке залезть на дерево, "поиграть" на флейте брата, "позаплетать косички" все тому же Макалаурэ (песнопевец всерьез задумался, удастся ли ему это расплести), найти пестрое перо и воткнуть его в уже готовый венок "для красоты". Когда последние стебельки переплетались друг с другом, Тьелкормо уже заметно позевывал.
  - Пошли домой, - заканючил он, хватая венок и утягивая за собой брата.
  - Пойдем, конечно, - с радостью согласился Макалаурэ, размышляя, каково было с ним Нэльо...

0

48

- .. творить все то же самое, что и ты! - Перебил я.
- ...но при этом время предстоит тебе бесконечной чередой мгновений, а для меня есть бисерная россыпь, и я могу в любой момент коснуться любой из бусин. Понимаешь? - Он все-таки закончил фразу, словно в ней был смысл.
- И как это проверить на деле? Поверив тебе на слово разве что, - сказал я, уже с трудом, - загвоздка только одна - я не верю ни единому твоему слову.
Он вздохнул, потер рукой подбородок, и клубы белого дыма вокруг него затрепетали.
- Ладно. Спи, - проворчал он, и я откинулся и провалился во мрак прежде, чем понял, что произошло. Спи... точно я мог уснуть! Греза, полудрема со вздрагиванием от каждого звука, вот, что мне оставалось, и вскоре меня снова потревожили, но это был не он, а стражник.
- Там... к тебе пришли... - он не знал, как сказать. - Твои враги.
Так скоро? Уже состоялась предвиденная мною сперва, и виденная после, брань у берегов, уже сверкало железо и блестела кровь, и кипел прибой, уже горели корбали и умирали во льдах безумцы? Я рассчитывал хотя бы на месяц передышки - сколько же я спал?
- Их много? - Устало спросил я. - Они под стенами? Кто их ведет - Феанор?
- Не знаю, какой-то... Их десятеро. Я их впустил, чего уж...
- Впустил так веди!
Они вошли, безмолвные, сдержанные, и золотоволосый их предводитель проговорил коротко, без приветствия, но и без дерзости:
- Верни нам камни.
- Ты кто? - Спросил я.
- Артафиндэ Арафинвион из Второго Дома.
- Третьего, - машинально поправил я.
- Роды именуют по сыновьям, - довольно учтиво напомнил эльф. - Первый дом - Нолофинвинги, второй - мы, что в родстве с Телери, третьего не существует.
- Я полагал главою Первого Дома сына Финвэ и Мириэль Сериндэ, - помедлив, сказал я.
- Глава Первого дома - старший сын Финвэ и Индис, мой дядя Нолофинвэ,- сдержанно возразил эльф. - С тех пор, как Мириэль Сериндэ был предречено, что первенец ее погубит весь свой род, она удалилась к озеру Лореллин и пошла в ученицы к Эстэ. Дед и правда любил ее, говорят, и сперва очень тосковал, но после женился на Индис из Ваниар и они живут счастливо. Как только родился мой отец, Мириэль вышла из своeго заточения и с тех пор нередко гостит в Тирионе. Я думал, тебе это известно.
- Стало быть, Феанора, создателя Камней, за которыми ты пришел, на свете не существует! - не без сарказма сказал я, пытаясь понять, что затеял пришелец. - Тогда откуда, по-твоему, взялись Камни? С неба упали?
- Мудрые говорили: не тщись проникнуть в помыслы Врага, все равно ничего не поймешь, - пробормотал мой таинственный посетитель и поднял загоревшиеся гневом глаза: зачем тебе эти пустые расспросы, зачем лгать о том, что известно нам обоим! Сильмариллы создал я, как брат мой Артаресто создал тэнгвы, а наша сестра Артанис, дева-кузнец - палантиры. Верни камни - Валар ждут, идет время! Йаванна сказала, что если мы успеем до зимы, деревья еще можно спасти...
- Как ты сюда попал? - Без голоса спросил я.
- Приплыл на своем корабле, на "Арглосе"! - Нетерпеливо произнес эльф. - С десятью ратниками и запасом пищи на неделю. Послушай, я не хочу драться с тобою, хоть Нолофинвэ и назвал тебя в гневе 'Врагом мира'. Когда Йаванна попросила мои Камни, и в сокровищнице их не оказалось, Нолофинвэ хотел гнаться за тобою и вступить в поединок, но я отговорил его, потому что Камни эти - мое творение и мое дело. Верни, они нужны миру. Если тебе так уж хочется владеть ими, я сделаю тебе новые, как только возродятся Древа. В одиночку не справлюсь, ибо подобных творений не повторяют, но мне помогут Аулэ и Король-Ветер.
Я в оцепенении закрыл глаза, и снова увидел усмехающееся, в клубах белого дыма, лицо вечного моего мучителя.
- Такого ты не можешь, а, приятель? - Добродушно усмехнулся он, снова затягиваясь трубкой. - Ну что, понял теперь?

0

49

Автор - Werekat и Nolofinve
Один из тех, кто не пошел

Солнце поднимается над долиной Тумхлад. Горный воздух преломляет свет, и блестящее марево делает сравнительно небольшое пространство более объёмным, видимо огромным. Нигде, кроме как в горах, так не осознаёшь величие мира.

В какой момент нарисовать мне горы? Когда ещё темны, и только обёрнуты каймой света? Когда слегка розовеет камень вершин? Когда лесной покров склонов теряет свою сумеречную серость и расцветает зеленью?

Если рисовать долину после рассвета, можно было бы добавить мелких деталек. Вот изломан неловким движением некогда белый цветок (работа для мастера - оттенки белого сложны, почти как оттенки тьмы), вот блестят доспехи - хотя, какое там, уже видна первая ржавчина, так давно мы в походе. А вот голубая лента реки действительно сияет и переливается, и непросто было бы передать её движение, чтобы всякий смотрящий почуял ветер, гуляющий над Тумхлад...

Изломанный цветок, отпечаток сапога в пустынной долине. Не бывает воинств, не оставляющих следов. Так и назвал бы: "Мы прошли здесь."

Вот так, одна долина - десяток сюжетов. Всякий момент прекрасен, выбрать бывает сложно.

Но всё, что у меня есть под рукой - драгоценная бумага и хрупкий уголь, что не пережил бы похода. Нечем закрепить. Вот и приходится запоминать, в надежде на то, что когда-нибудь... А пока рисовать украдкой на песке, зная, что стихии быстро сотрут созданное.

Запоминаю и квенди. Придумываю сюжеты и о них.

Владыка Артаресто последним снимает на привале шлем - вот такой ты, лорд: все уж и лагерь разбили, и едят, смеются, отдыхают, а ты в стороне, высматриваешь что-то в тумнной дали, и лицо твоё в тени шлема спокойно. И не заметишь сразу на картине (блеклые краски, чуть темнее остальных), а заметишь - и не сразу признаешь, что владыка. Взгляд должен сначала пройтись по остальным, по их веселью, и только потом скользнуть к тебе - и понять одновременно и серьёзность происходящего, и то, что воинство в хороших руках.

А вот Гвиндор Гуилинион, напротив, был бы в центре картины о нём. Вокруг должно быть движение - будь то марш эльдар или буйный, ветреный лес, всё вокруг должно быть исполнено жизни, кроме него. Восковые губы, мёртвый блик в глазах. Нездоровый румянец на впалых щеках. Еле уловимое напряжение мышц - ох и измучал бы я модель, пытаясь понять, как оно выглядит!

Адан Турин, кстати, колоритен: густые брови, орлиный нос, какого не бывает у квенди. Мощный сложением. Но ему не могу придумать композиции. И мощь стихий не сделаешь фоном - мелковат адан для такого сравнения, получается лживо - но и в повседневность он вписывается плохо. Выделяется, и не в свою пользу. Ну и пусть его, есть модели и поинтересней.

Помню как однажды в Тирионе - не пустой ли нынче звук это слово? Почти, да не совсем - мы говорили с владыкой Артаресто за чашей вина. Говорили о Феанаро - ну да, кто не рисовал Пламенного Духа? Банально, но уж очень хорош. Но Артаресто интересовало моё мнение о походе, об исходе из Светлого Амана.

Я, помнится, одно спросил: знает ли он хоть одного художника, который не мечтал бы увидеть всю красоту, созданную Валар, а не один лишь Аман. Он говорил мне о судьбах эльдар, о логистике, посмеивался над доставкой холстов в Средиземье, но я был неумолим. Хотел посмотреть - и всё тут. Сколько можно рисовать одни и те же лица в одних и тех же декорациях? Всякий устанет. Это было уже почти невыносимо.

И знать не знал тогда, как заиграют для меня новыми красками - простите за каламбур - сами мои сородичи. Вне привычных рамок они оказались совсем другими, незнакомыми. Прекрасными. И я снова вспомнил и полюбил искусство портретиста, а то последние несколько столетий всё больше рисовал пейзажи, те хоть меняются каждый год.

Ну, тут на недостаток перемен сетовать не приходится. Того же Артаресто взять... Как-то довелось мне без сил лежать в снегу, смотреть в ночную вышину, поражаться тому, какие разные по цвету звёзды - и как раньше не замечал: синий, красный, белый, жёлтый... Интересно, почему зелёного нет? Так и замёрз бы там, если бы не его рывок, короткий вопрос, отряхивание. Я схватил его за руку и ткнул пальцем в небо: смотри, когда ещё такое увидишь?

И вот когда сквозь суровую маску воина проступил старый Артаресто, философ и поэт, восхищенный красотой мира, я замер от восторга, глядя уже не на звёзды, а на него. Так выходит из земли талая вода весной, так истинная суть показывает себя даже в самых, казалось бы, неподходящих обстоятельствах.

Это нарисовать успел. И не только портрет, но вторую картину - под сияющими, как лампы Тириона, звёздами медленно течёт колонна воинов. И только двое из неё выбились, смотрят ввысь, на миг забыв о походе. Обе оставил в Нарготронде.

О, Нарготронд... Город, в который вложен больше всего моей души. Его фрески... Кто не пробовал быстрой рукой ставить солнечные блики по мокрому - так, чтобы взглянушвего чуть прислепило с первого взгляда, чтобы глаза привыкали, как к настоящему солнцу - не поймёт, что чувствуешь, когда выходишь под своё, рукотворное солнце, и от одного взгляда чувствуешь тепло. С луной было проще: ночной прохлады пещере не занимать, и искуственный лунный свет, настенная роспись с далёкими холмами создавали даже из самых малых залов огромное пространство. Никому не тесно в Нарготронде - в этом и моя заслуга тоже.

Потом был Ард Гален. И пусть рука дрожала после коротких стычек, но записная книжка моя всё пополнялась набросками. А в Нарготронде я воплощал свои замыслы во всей полноте, и многие залы были украшены моими фресками - батальными ли, воспевающими ли красоту мира природного ли. Я нарисовал много картин, и в их числе - портреты братьев Арфингов. Мне не довелось встать рядом с ними в Браголлах - я тогда был в Минас Тирите, у Ресто - уже не лорда, но друга мне. Так и выжил. И сохранил их облики для потомков...

Посмертные портреты рисовать тяжело: на память о живом лице накладывается отпечаток смертной тени. Только те, старые мои наброски, помогли мне. На них они ещё были живыми. И у меня они получились живыми. Знаю, ведь видел, как на мои портреты смотрели и Ресто, и мой король Артафиндэ, видел, как шевелились их губы, когда они шептали слова прощания нарисованным ликам.

Многое довелось написать мне. И только одну картину не напишу никогда. Даже если выживу сегодня, во что, впрочем, не слишком верю.

Картина эта приходила мне во сне, застила взор, когда я смотрел на чистый холст, мерещилась в туманной дали. Зал собраний Нарготронда, огромный, но если сыграть с перспективой, то он еле вместит в себя напряжение. Края зала окутаны полумраком, а в ярко освещенном центре его высится король Артафиндэ, неотступно смотрит в глаза зрителю. Рука занесена над головой - взмах ещё не окончен, но сияющий венец уже стучит, катится по мраморному полу, ещё упал не до конца, вот-вот упадёт. Венец пропорционально больше, чем мог бы быть, находится значительно под линией горизонта. Тому, кто смотрит на картину, он брошен под ноги. Второй вызов.

Второй, потому что первый - взгляд короля, к которому сходится перспектива . Прямой и бесстрашный, он задаёт тот же вопрос, который был задан тогда нам. На который многие из нас - и я в их числе - ответили трусостью. Пусть подумает зритель, как ответил бы он!

И в помощь ему ответы, данные в тот день. Слева от короля Эдрахиль. Пусть будет чуть на заднем плане, в тени. Пусть чуть дёрнется его рука, словно он хотел - а кто не хотел тогда! - поймать венец, всё исправить, вернуть. Пусть уже в движении поймёт, что ему осталась только непоколебимая верность.

Эдрахиль как бы удваивает центр композиции. Он тень Артафиндэ, и его же поддержка. Пусть именно к нему, а не к королю - король стоит один, обрамляемый аурой света - сходятся линии движения воинов с краёв картины. Один, другой, третий, только начинают подниматься, тянутся к Эдрахилю.

Рядом и другие - Куруфинвэ, чуть поодаль, справа, впился взглядом в венец, сам Артафиндэ и его выбор ему безразличны. Как и мне безразличен он, но из песни слов не выкинешь. А брат его Туркафинвэ, напротив, поднял голову, и, красный от гнева, смотрит поверх голов на притаившегося в тени, за воинами даже - вот только проследив взгляд Туркафинвэ и можно заметить этого человека! - Берена, призвавшего на помощь Артафинвэ. Берен стоит на краю слева, и сперва его и не заметить - на первый взгляд кажется, что композиция шаткая и заваливается, ведь у треугольника нет третьего угла. Но проследовав за Туркафинвэ, понимаешь, что именно этот человек в тени и создаёт одну из опор картины, как и самого события.

А мой король Артаресто выпадает из смертельного треугольника, бледнеет и отворачивается, закрывает лицо рукой, не вижу, не слышу, не может быть. Помню этот его порыв и сейчас, и помню, как мой друг потом стыдился его. Хотя Ресто упрекнуть не в чём. Город должен был кто-то защищать, и не было лучшего на место короля. Ресто единственный из нас, оставшихся, кто последовал не трусости, а долгу. Но на этом полотне мне нельзя этого показывать, а нужно - секундную слабость. Обдумывая композицию, я пытался хоть жестом намекнуть на истинную силу и благородство моего друга, но не смог. Не в этот раз. Получается излишне, фальшиво, а значит, его мне будет должно восславить в чём-то другом.

Но эта картина всё равно не будет написана. Трусу не должно писать о том, где он струсил, это дело других. Его дело - пытаться сделать так, чтобы жертва других пропала не зря. Потому мы здесь.

Артаресто, следуя примеру Артафиндэ, доверился Турину, а я последовал за моим лордом и другом. Но нельзя дважды войти в одну и ту же реку, и этот человек всё же привёл нас к смерти - к той самой, которой мы мечтали избежать.

В жизни мне уже не написать той картины, да и осталось той жизни вряд ли много. Но если в залах Мандоса я встречусь с теми, кого подвёл, и если они простят меня - тогда, быть может...

Не знаю уж, есть ли в Туманных Чертогах краски. Но если и останутся мне только мел да стена, того мне будет довольно.

0

50

автор - erunyauve. перевод на русский Туилиндо
- Да, долго я буду рассказывать историю, как девушка и Смертный сделали из нас посмешище! – саркастически заметил Келегорм.
Куруфин сверкнул глазами на брата.
- Не напомнить ли тебе, что во всем виноват твой пес?
- Не пес, а ты -  так легко одолел тебя смертный, - парировал второй. Он придвинул младшему брату кружку отвара ивовой коры. – Пей, - буркнул он, скрывая заботу.
«Моим товарищем ты был, во всех делах – злых и добрых» -  думал старший, пытаясь изгнать из памяти воспоминание о стекленеющих от хватки Берена глазах брата. Лицо Куруфина, смотревшего на него, было непроницаемо. – «Что скрывает   пламя в твоих глазах, брат? Я боюсь глядеть слишком пристально: безумие, что я могу найти там, должно быть, отражение моего собственного.»

- Келегорм, присмотри за своим братом немного, чтобы твоя мать могла отдохнуть, - велел Феанор, давая Келегорму новорожденного сына с бережностью, которой Келегорм никогда бы не заподозрил в отце.
- А почему Маэдрос или Маглор не могут за ним присмотреть? – заныл он, раздосадованный, что пропадает день, который он собирался провести с Оромэ.
- Потому что ты здесь, а они нет, и тебе уже давно пора помогать заботиться о твоих братьях.
Поняв по голосу отца, что терпение его истощилось, юный эльф не осмелился спорить дальше.
Смирившись, он взял младенца. От Куруфина пахло молоком и мамой. Келегорм видел своего нового брата лишь у нее на руках; до нынешнего дня ему не позволяли держать младенца самому. Мягкий черный пух покрывал головку новорожденного,  серые глаза с любопытством глядели вокруг – так несхоже с Карантиром, краснолицым и скандальным даже во младенчестве. Придя к выводу, что этот незнакомец угрозы не представляет, Куруфин начал ерзать и махать ручками, пока не добрался до соломенных прядей брата. Феанор почтил пятого сына собственным отцовским именем; то был сын, которого он ждал, тот, что унаследует его искусство и страсть. Уже сейчас, гордо сказал им Феанор, у малыша сильная хватка. И впрямь, уныло подумал Келегорм и, морщась, отцепил крошечные пальчики от своих волос. Поспешно он отодвинул свой стул подальше.
- Вот это его, быть может, отвлечет, - Маэдрос неслышно подошел сзади, держа в руках сработанную Феанором вертящуюся игрушку. Келегорм покачал игрушкой высоко над своим маленьким братом, взгляд которого приковали блестящие камни на обманчиво тонких серебряных цепочках – тонких, но достаточно прочных, чтобы выдержать  атаки четверых мальчишек одного за другим. Коса медленно соскользнула с плеча Келегорма и закачалась перед младенцем.
- Ай! – взглянув вниз на маленькое существо, вцепившееся в его волосы, он был уверен, что Куруфин смеется над ним.

Келегорм сторожил первым и ходил взад-вперед в темноте, притушив костер. После встречи с Береном и Лучиэнь они пересекли Димбар и достигли края Нан Дунгортеб. Он бы предпочел пересечь эту мерзкую землю в один день, но с единственной  лошадью это вряд ли было теперь возможно. И все же, пауки были не так проворны зимой, при ярком без дающей тень листвы свете. В какой уже  раз он пожалел, что они не пошли на юг к Карантиру и Амроду на Амон Эреб.
Маэдрос едва ли окажет им радушный прием, узнав о том, что они сделали.
- Мы можем сплести  историю поискусней, если расскажем ему сами вместо того, чтобы  дожидаться, когда до него доберутся вестники от наших кузенов. И мне не улыбается жить на деревьях с мориквэнди, - возразил Куруфин на уговоры отправиться на Амон Эреб. – Теплая постель и хорошая еда и питье, какие мы найдем на  Химринге, больше мне по вкусу.
Шорох в кустах привлек внимание Келегорма, и он повернулся, ожидая Хуана, но то была лишь лиса. Он опустился на колени и заговорил с ней, как некогда научил его Оромэ, но лиса продолжала держаться настороженно и не подошла к нему. Боль утраты шевельнулась в сердце; хотя он все еще разгневан был на Хуана, но ему не хватало пса в эти одинокие ночи.
Итиль скрылся за горизонтом – Тилион, вечно преследующий Ариэнь; ночь почти окончена. Келегорм вернулся к огню, завидуя безмятежному сну Куруфина, безмятежному, несмотря на то, что тот лишился сына и подданных. Злые дела сотворили они своими руками; еще большее зло сотворят, чувствовал Келегорм. «А ты осмеливаешься спать с невинностью ребенка» - подумал он, стоя на Куруфином, в неверном свете костра.
– Брат, мы и вправду разбиты, - прошептал он.

Куруфин потерялся. Он ускользнул от Маэдроса, надеясь разыскать Келегорма в лесу, но в спешке забыл дорогу, которой пришел. Слишком часто старшие братья оставляли его дома, отправляясь на охоту или к своим кузенам.
- Когда подрастешь, - обещали они. Лишь Келегорм, казалось, не считал его помехой, но сегодня не взял его с собой, и Куруфин беспокойно ходил по дому, мечтая о мести.
- Куруфин, ты что там задумал? – Нерданель слишком хорошо знала это выражение на лице сына.
- Келегорм не позволил мне поехать с ним.
- А, малыш, то был не его выбор, но веление Оромэ. Поищи Амбарусса; их тоже оставили дома.
- Они младенцы, - ответил он с презрением, хотя это была лишь часть правды. У близнецов были свои секреты, и они редко допускали его в свои игры. Нерданель просительно повернулась к старшему сыну. Маэдрос вздохнул и позвал своего маленького брата.
- Пойдем, малыш, погуляем.
И вот он заблудился. Или, может быть, нет – потому что впереди он услышал знакомые голоса. Крадучись, он пошел вперед и оказался на краю лощины. Оромэ сидел, скрестив ноги, львица   положила голову ему на колени. Келегорм тихо говорил что-то ее львятам, и Куруфин мог слышать их мурлыканье - они терлись своими пушистыми головками о его руки. Он молча наблюдал за ними, пока волосы у него на затылке вдруг не встали дыбом – и, повернувшись, он увидел еще одного льва, исполненного подозрений в отношении маленького эльфа, зашедшего в его владения. Куруфин в ужасе застыл.
Меж тем Маэдрос, бормоча все проклятия, какие знал, искал маленького брата. Мальчишка еще не научился как следует ходить по лесу, и идти по его следу было нетрудно.
Увидев брата, он ужаснулся. Видя тревогу старшего брата, Куруфин закричал от страха, лев бросился вперед, а вала, быстрый словно ветер, отозвал зверя. Маэдрос, весь белый, обнял рыдающего мальчика, слишком перепуганный, чтобы отругать его.
Келегорм появился следом, Куруфин вытер слезы, сослужившие свою службу – сочувствия Маэдроса он добился. Он не хотел, чтобы Келегорм считал его трусом. Клыки льва оставили лишь царапину, и Келегорм насупившись, осмотрел рану.
- Разве ты не должен был присматривать за ним? – спросил он Маэдроса, довольный, что его безупречный старший братец хоть раз получит взбучку.

Во тьме Куруфин прислушивался к ровному дыханию брата. Маэдрос всегда был послушным сыном, но после сожжения кораблей и гибели Амраса   следовал лишь собственной совести. Да, у Маэдроса она все еще была и терзала его, не только за собственные его прегрешения в Альквалондэ, но и за деяния его братьев тоже. Слова его будут суровы, когда они достигнут Химринга, подумал Куруфин.
Ночной воздух был холоден; как всегда, холодней всего перед самым возвращением Анор. Он погрел руки над огнем, красноватый свет играл на его бледном лице.
- Как подходяще, - подумал он сардонически. В тумане, поглотившем его, когда Берен его душил, знание пришло к нему, знание, которого он не мог избежать. Долгое время он проведет в залах Мандоса; руки его омыты в крови – собственного брата, телери Альквалондэ и нолдор, которым пришлось пересечь Хелькараксэ; двоюродного брата, и, если повезет, этого самонадеянного смертного. Клятва была его совестью; его сердцем, увядшим знаком жизни, которой он жил когда-то. 

- Быть может, ты остановишься на миг и подумаешь об этой Клятве, и об этом безумном походе? Ибо они приведут тебя к гибели, вернонья .
Куруфин даже не оторвался от сборов. Весь Форменос охвачен был спешкой. Феанор боялся, что его менее решительные братья и их последователи дрогнут, если не выступят в путь немедленно.
- Что здесь обдумывать? Клятву нельзя нарушить, и никто не будет сожалеть о том, чего нельзя уже изменить.
- Тогда судьба твоя решена. Но ты не решаешь мою. Я останусь с твоей матерью
Теперь он помедлил. Хороша она была, хотя глаза ее наполняла печаль.
- Ты забыла собственную клятву? Ты забыла, что судьбы наши связаны так же нерушимо, как наши феар?
- Я никогда не приносила клятв судьбе, которую ты избрал, - она поцеловала его, и он почувствовал соленый вкус ее слез. – Не делай этого, Куруфин. Я не могу пойти с тобой, и  не могу вынести, что ты уйдешь от меня.
- Тогда ты должна выбрать что-то одно, ибо я не покину отца, - он отвернулся от нее, не желая, чтобы Мартасинель  видела его страдание.
- Небольшой выбор ты оставляешь мне, - ответила она горько. – Я не последую за твоим отцом, и если это разлучит меня с тобой, значит, так тому и быть.
Гнев его вспыхнул, выжигая боль, которую он чувствовал.
- Тогда разреши мне облегчить твой выбор и освободить тебя от уз, которых не желаешь более, - грубо он сдернул золотое кольцо с ее пальца.
- Куруфин! Это не в твоем и не в моем праве. Надменен ты и твой отец стали, если полагаете себя  превыше законов валар.
- А ты? Ты оставляешь мужа? Не претендуй на праведность, которой не обладаешь, - ответил он.
Мартасинель потеряла терпение.
- Ничего в моих брачных обетах не требовало от меня отвергнуть валар или следовать за тобой на бессмысленную и верную смерть. Я не вассал тебе, Куруфин.
- Воистину, иначе бы ты оставалась мне верна. Наш сын, по крайней мере, думает иначе, - он холодно улыбнулся; то, что их сын согласился покинуть Аман, было еще неизвестно ей. Келебримбор тоже шел неохотно, но в конце концов не устоял перед резкими отцовскими упреками.
Губы ее стали тонкой белой линией.
- Ты не заберешь моего сына; он не давал Клятвы, он не связан обязательством.
-О нет, но связан, однако же, верностью  родичам, которую тебе едва ли понять, - ответил Келегорм, входя в комнату. Брат с сестрой обменялись холодными взглядами, вспоминая долгие годы ревности и ненависти. – Как я понимаю, твоя верная жена поползет обратно в Тирион, презрев свою великую любовь, - усмехнулся он презрительно.
- Любовь – это то, чего тебе никогда не понять, Келегорм. При всей красоте лица твоего никогда жена не согреет твою постель, и никогда не будет у тебя сына, - с этим проклятием Мартасинель вышла и не обернулась более.
- А, отважна она, быть может, но вероломна. Не горюй по ней, брат.
Куруфин взглянул на него.
- Я не горюю.
Они были обречены тогда, думал Келегорм. Было еще темно, поскольку они надеялись, выйдя рано и в полной мере использовать светлые часы – свет был большим преимуществом в Нан Дунгортеб. Брат его молча глотал чай; казалось, на обоих нахлынули воспоминания. «Воспоминания, для тех, кто проклят как ты и я, ни к чему хорошему не ведут» - подумал он.
- Давай поспешим, покуда пауки спят, - вставая, предложил Келегорм. Бледный свет рос на востоке, и Анор недолго будет на небе в зимний день. Они свернули лагерь и вновь взобрались на коня Келегорма, который раздраженно мотал головой, невольный двойной ношей. Фаэлхалл нес хозяина в полном вооружении на войну, и два эльфа с небольшой поклажей едва ли были тяжелы ему. Своенравный конь, однако, не упустил случая раздраженно фыркнуть, словно напоминая обоим, что ему приходится платить за их безрассудства.
Нет, проклятие Мартасинель и вправду легло на него, понял Келегорм. Сердце его увяло тоже. Вожделение, и только вожделение толкали его к Лучиэнь. Никогда вновь дева не встанет между братьями, ибо один оставался связан неразрывно с забытой женой, а второй обручен был лишь с Клятвой насилия и вожделения.

Хотя склонности их сильно различались – Келегорма влекло к Оромэ, Куруфина – к Аулэ – редко можно было встретить одного из братьев без другого. Но теперь что-то встало между ними. Или кто-то – эльфийская дева с серебристо мерцающими черными волосами -  и вскоре жгучая ревность отравила сердца нареченной Куруфина и его брата.
    Куруфину это сражение за его сердце казалось забавным, и иной раз он намеренно сталкивал их друг с другом. За это Маэдрос жестко выбранил его.
- Разве ты не чувствовал то же самое, если бы Келегорм отдал кому-то свое сердце?
Младший пожал плечами. Он знал, что не нуждается в брате так, как Келегорм нуждается в нем.
В то время Оромэ, сердце которого тронуло одиночество Келегорма, подарил ему Хуана. Первый пыл любви прошел, и связь меж братьями оказалась в конце сильнее, чем между мужем и женой.
 
«Теперь мы оба лишены того, что любили, брат, кроме друг друга» - подумал Келегорм, чутко вслушиваясь в движения леса, ощущая множество глаз, злобно следящих за путниками.
- Ты мрачен, - заметил Куруфин.
- А ты нет? Скажи мне, что у нас есть, что может ободрить нас? Земли наши захвачены врагом, которого мы поклялись победить и однако же, боимся бросить ему вызов. Смертный безумец все еще ходит по земле, как я думаю, либо эта красавица не дочь майа. Народ наш оставил нас, даже сын твой, - он ощутил, как руки, держащиеся за него, внезапно сжались. – А, наконец я нашел то, что все еще может достичь твоего сердца. Или ты сожалеешь лишь о потере того, что тебе принадлежало?
Куруфин пожал плечами.
- Я потерял его, когда наш прекрасный кузен заморочил ему голову. Слишком долго он слушал, как Финрод чернил нас . Он возгордился и забыл, что и у него тоже на руках кровь.
«Ты потерял его в Альквалондэ, брат, хотя ты этого и не понял» - подумал Келегорм.

Увидев, что из кузни поднимается дым, Келегорм взобрался на холм, Хуан бежал рядом.
- Куруфин! Приведи себя в порядок, ибо к нам в гости дама.
Он заглянул внутрь, и в дрожащем от жара воздухе поначалу невозможно было различить черты эльфа, работавшего внутри.
- Ищи в другом месте, ибо мой отец не здесь, - ответил Келебримбор не поднимая головы. – Он ничего не создает в эти дни.
Но Келегорм не уходил – ему вспомнились лучшие времена, когда он наблюдал, как работает отец, а позже брат. Глаза Келебримбора горели теперь так же, как глаза Куруфина в те дни. Так же, как горели глаза Куруфина в залитой кровью Альквалондэ. И как мои, признался себе Келегорм. Но в глазах Келебримбора тогда не было этого огня. Он не был прикован к проклятым Сильмариллам, как они; вместо того в глазах его  был ужас, даже в то время, когда невинные падали под его ударами.

«Нет, брат, ты потерял его тогда, как я Хуана в лесах Бретиля» - думал Келегорм. Куруфин обменял созидание на разрушение, как Келегорм – доверие лесных тварей на вероломство по отношению к собственным соплеменникам. И теперь прошло  пятьсот лет, а они ничуть не приблизились к тому, чтобы вернуть Камни. Нет, победа в эти дни осталась за Морготом, ибо они потеряли куда больше, чем обрели.
А хуже всего, что он и его брат не чувствовали никаких сожалений, кроме одного – что им не удалось исполнить их Клятву.
Слезы без числа обещал им Мандос. Ни одной слезы не пролили оба – ни от любви, ни от горя, ни хотя бы из жалости к себе.
Когда, гадал Келегорм, слезы  польются, и остановятся ли они, однажды начавшись?

Отредактировано Келегорм (2013-02-12 20:42:09)

0

51

Автор - Амарин
О том, чего не было

О том, чего не было-2
 
   Право на Камни утрачено вами, вот что он ответил. Утрачено из-за многих безжалостных деяний, которые вы совершили в ослеплении Клятвой, и более всего - из-за убийства Диора и разорения Гаваней. Свет должен ныне вернуться на Запад, откуда он появился, а вам должно отправиться в Аман и ждать решения Валар, ибо я - лишь герольд, и только по их решению я бы мог передать кому-нибудь Камни. Так ответил Эонвэ, бесплотный, но звучный голос прозвучал в ушах братьев и затих.
   Очень удобно для полководца, невпопад думает старший из братьев, уметь вот так слышаться на расстоянии...
   ...я устал, говорит младший. Я устал сражаться против всего мира. Я устал от бесплодной ненависти. Я хочу покоя.
   Мы _будем_ сражаться, говорит старший. Мы поклялись. Против войска Эонвэ и против самого Эонвэ.
   Клятва не запрещает нам ждать. Может, все решится мирно.
   А может, и нет.
   Тогда, усмехается младший, мы всегда успеем сразиться с войском Эонвэ. И с самим Эонвэ. И со всеми остальными валар. У тебя уже есть опыт, а, братец?
 
 
   Они всходят на корабль. Он прекрасен - дерево и металл, распахнутые полотнища парусов. Капитан приветствует Эонвэ. У капитана безмятежное лицо того, кто занимает свое место по праву и гордится этим. Серебристые волосы, высоко поднятые светлые брови на смуглом от загара лице.
   Старший уже видел это лицо - искаженное, перечеркнутое наискось алой чертой, как неумелый детский рисунок.
   Я убил тебя, вырывается у него против воли.
   Ты убил меня, Майтимо Феанарион, кивает капитан. Принесло ли это тебе счастье?
   Как тебя зовут, спрашивает старший.
   Халатир. Халатир Эарендур из Дома Чайки.
   Старший берет капитана металлической рукой за плечо. Так слушай меня, Халатир из Дома Чайки. Я убью тебя еще раз, если этого потребует моя Клятва. Я не могу иначе.
   Ты очень плохо думаешь о своих возможностях, Майтимо Феанарион.
   Усмешка капитана взблескивает, как чешуя рыбы, выхваченной из воды птицей.
 
 
   Ночью братья долго лежат без сна.
   Он жив, думает старший.
   Он жив, думает младший.
   Хорошо быть бессмертным, говорит, наконец, младший, и слышно, как он улыбается.
   Это не про нас, говорит старший. У нас не будет второго шанса.
   Зато у других он есть.
   ...Но не у всех.
 
 
   Корабль плывет. Пассажиры и моряки пересмешничают птичьими голосами: эй, небось, ни разу на берег не сошли, пока мы Ангамандо брали! - а голодными бы вы его взяли? охота в полях Ульмо - работа не хуже прочих!
   Младший снимает с плеча неизменную лютню и начинает петь - о темных стенах, о бесчисленной вражеской орде, о тоске пленников, о черных дымах над мрачными стенами, о бездонных пещерах, о вечной скорби...
   Весь корабль слушает его, умолкнув.
   Ты там был, спрашивает, наконец, кто-то.
   Нет, отвечает за брата старший. Там был я.
 
 
   Женщина в темной одежде ахает и прижимает ладонь к лицу.
   Брлюм, жалобно восклицает выроненная младшим лютня.
   У старшего пересыхает во рту.
   Мальчики мои, выдыхает женщина. Мальчики...
 
 
   Круг судеб. По одному возникают Валар - Намо, То, Что Есть. Ирмо, То, Что Желает Быть. Ниенна, Милосердие. Варда, Свет - пока вокруг не встают одиннадцать Стихий и последним не появляется Манвэ Сулимо, Король Мира.
   Словно горизонт скатывается в свиток и небо разворачивается, чтобы посмотреть в глаза тем, кто живет под ним.
   Младший прям и бледен. Он не знает, чего ждать. У старшего напрягаются плечи. Он сжимает зубы. Сейчас обрушится... Но я выдержал это один раз - выдержу и второй. Выдержал один раз -выдержу и второй. Я выдержу. Выдержу.
   А небо не спешит опрокидываться на головы. Небо просто есть.
   Владеть светом вы не можете, ибо он принадлежит всем, говорит, наконец, небо. Первый Камень по праву хранит Эарендил, даруя его сияние миру. Вам же дозволяется хранить другие два.
 
   Свет. Долгожданный, проклятый и благословенный свет.
 
   Он обожжет Вас, говорит Варда Тинталлэ, и в голосе Владычицы звенит печаль. Лишь Всеотец может сделать сказанное несказанным.
 
   Свет. Спокойный, яркий, но не слепящий, пронизывающий все, не отбрасывающий тени... Свет. Все остальное неважно.
 
   Старый дворец Феанаро. Братья запирают Камни в самой высокой башне. Они надевают кольчуги и устанавливают дежурство, они спят по очереди - тревожно, едва сомкнув веки, вздрагивая при каждом шорохе, готовые вскочить и защищать свое сокровище...
   Но никто не приходит.
 
   Свет.
   Его можно пить, как воду. Им можно дышать, как воздухом.
   Свет, который никуда-никуда не денется. Свет навсегда.
   Я так не могу, говорит младший. Я не могу не петь, а я умею петь только о своей боли. Поэтому я ухожу. Потому что когда я не пою - меня нет.
   И уходит.
   Старший смотрит ему вслед, и остается один на один со светом.
 
   Свет. Свет навсегда. Можешь не думать. Можешь не вспоминать. Можешь не сожалеть. Можешь не ненавидеть. Можешь не...
 
   Старший протягивает живую руку к одному из камней, и, обжегшись, роняет его. Это невыносимо. Он бежит прочь - вниз по ступеням долгой витой лестницы, прочь из стен высокого дворца, и оказывается в саду. У корней старого, ветвистого дуба бьет ручей. Он погружает руки в воду - и приходит успокоение. Он смотрит на руку. Ожога больше нет.
   Это мой подарок, говорит тихий голос за его спиной. Вода из этого ручья исцеляет раны тела.
   Он оборачивается, вздрогнув - и встречает спокойный, прохладный взгляд серых глаз.
   А раны души, сквозь зубы цедит он.
   Мой супруг дарует успокоение. Его сестра превращает печаль в мудрость. Мы поможем тебе, если ты захочешь.
   Он отшатывается.
   Говорящая улыбается -ласково и печально - и исчезает, растворяется в вечернем воздухе.
 
   Свет.
   Один Камень лежит в шкатулке. Второй, выпавший из руки, валяется на ковре. Сильмарилллам все равно, где светить - в черной короне ли, в небесах или здесь, на покрытом пылью истертом ворсе.
   Старший смотрит на Камень, не отрываясь.
 
   По лестнице не слышно шагов - но дверь распахивается со скрипом.
   Вошедший русоволос. В косах блестят золотые нити.
   Привет, говорит он. Я приехал, как только смог.
   Так ты живой, слабо говорит старший.
   Теперь да, смеется русый.
   Они обнимаются.
   Как ты, спрашивает гость.
   Старший молча кивает на Камни.
   Русый поднимает Камень с пола.
   Старший весь сжимается.
   Русый кладет Камень в распахнутую шкатулку. Видишь, все хорошо закончилось.
   Старший выдыхает. Убирает за спину руку с рукояти меча.
   Что с тобой, удивляется русый.
   Это Клятва, говорит старший и отводит глаза. Прости меня.
   Я боюсь, до дрожи боюсь, что сюда войдет кто-то и все опять начнется сначала, выпаливает он. Я не хочу больше убивать! Я не хочу больше ненавидеть!
   Но ведь Клятва исполнена, говорит русый. Ее больше нет.
   Я и есть Клятва! - кричит старший.
   Ты - сын своей матери, говорит русый. Ты - Высокий. Ты - Рыжий. Ты - мой друг.
 
   Теперь они часто сидят вместе в комнате на самом верху самой высокой башни. И молчат. Как когда-то давно, в Эндорэ.
   Однажды старший поднимается.
   Я должен кое-кого увидеть, говорит он. Побудь пока тут... с ними, ладно?
   И сбегает вниз по ступеням прежде, чем русый успеет дать ответ.
 
   Здравствуй, Майтимо Феанарион, говорит Мореход.
   Ты желаешь мне здравия, вздергивает брови старший.
   У меня есть причины ненавидеть тебя и есть причины быть тебе благодарным, говорит Эарендил. Но ненависть бесплодна... так что ты хотел спросить?
   Каково... там?
   Эарендил поднимает лицо к небу. Я несу надежду холодными тропами. Я не могу выбрать за кого-то путь - но я могу указать его. А что делаешь ты, Майтимо Феанарион?
   Я держу свою Клятву, отвечает старший.
   Так держи крепче, говорит Мореход. Не дай ей сорваться с цепи.
 
   Старший медленно возвращается обратно. Что я делаю, думает он. Я сторожу чудовище, которое мы сами создали. И то, что оно натворило, уже не исправишь.
   Я бы сказал "прости", если бы это могло что-то изменить. Но это ничего не изменит. Те, кто могли простить, простили и так. А остальные... остальным говорить это уже поздно.
   Время. Мы бессмертны, но нам все равно не хватает времени. И однажды оно истечет совсем, а мы так и не успеем понять что-то самое важное.
   Он поднимается в башню, залитую тихим светом.
   Пойдем в горы, говорит он русому. К горячим источникам? На вулкан? Помнишь, как в детстве?
   Пойдем, радостно говорит русый. Я арфу возьму.
 
   Они стоят у обрыва - как когда-то совсем давно - и смотрят, как кипит алая кровь мира.
   Свет достигнет огненного сердца земли. Может быть, благословение, заключенное в нем, хоть немного передастся ей. Может быть, это даст ей чуть больше времени до Амбар-метта. Времени, которого не хватило Диору. И остальным.
   Старший раскрывает пальцы, и Камень падает в алую бездну.
   Он смотрит на ладонь. Ожога на ней нет.

0

52

Фред

О роли аллергии в истории Белерианда
(или пост-Нирнаэтские странствия)

Авторское предисловие:

      В последнее время по сети бродит дикое количество (пока - англоязычных, но - мало ли?) фанфиков, в которых авторы упорно отправляют старшего из феанорингов в какие-то странствия, аккурат после Нирнаэт Арноэдиад. Причем на просторах сих творений встречаются совершенно фантастические артефакты, вроде зажигалки, изобретенной Куруфином, или, к примеру, ладанки с землей Валинора и семенами тамошних растений, причем ладанку сию, по мысли автора, Феанор (так!) завещал своим сыновьям, а эти бедолаги, согласно отцовой воле, должны всегда(!!) ее при себе носить... Ну, разве что - можно на кургане высыпать, чтобы - проросло... Уж проросло, так проросло:)))
       Нет, я не спорю, я ни с кем не спорю! Я так... погулять вышел... ;))))

                                                                           * * *

Говорят, эльфы не болеют. Но если болеют - то так болеют!
(разговоры по ходу дела;))

посвящается Террариуму

       После пребывания в Ангбанде лорд Маэдрос заработал стойкую аллергию на орков. Эльфам, конечно, такое не свойственно, но тут был особый случай. Почему ж ему так не повезло - науке эльдароведения доподлинно неизвестно, но вот, аллергия как аллергия - проявляется совершенно рефлекторно, ничем не вылечивается, а тавегил в Первую Эпоху еще не изобрели. Но, в отличие от людей, хрупких и несовершенных, лорд Маэдрос был эльфом, а у эльфов фэа превалирует над хроа, так что аллергия и проявлялась... ну, совсем не по-человечески. И если люди чихают, кашляют и плачут горючими конъюнктивитными слезами, то лорд Маэдрос, даже при отдаленном контакте с аллергеном, начинал сиять ярким Белым пламенем. Ну, вот так получилось.
Первый и единственный эльф-аллергик всея Арды, лорд Маэдрос вскоре выяснил (опытным путем), что на мертвых орков его организм не реагирует столь фатально, потому, не дожидаясь, пока хоть кто-нибудь изобретет подходящее для него лекарство, сделал соответствующие выводы. И, согласно свидетелям, "меч в его левой руке косил врагов больше, чем некогда в правой" (1). Словом, с такой аллергией в Белерианде Первой эпохи жить было сложно, но можно. И жилось, пока не произошло столь горестное событие, как Битва Нирнаэт Арноэдиад. Ну, что можно сказать? - анафилактический шок, как он есть...

       Когда больной относительно пришел в себя и задумался над ситуацией, она, ситуация, оказалась крайне нерадостной. Орки-аллергены распространились почти по всему Белерианду, деться было явно некуда, хроническое свечение не давало окружающим спать, светомаскировка не спасала, а только путалась под ногами и мешала ходить, а тавегил, как сказано выше, еще не изобрели. (Тавегил, или лорастин, или еще что в подобном духе - это, конечно, проще Сильмарилла, но, наверное, именно поэтму никто из нолодор не хотел заниматься такой мелочью, а у людей просто не было на то времени). Лорд Маэдрос завернулся в светомаскировку из трех, сшитых по длине, плащей и попытался найти ответы на вечные вопросы: "Кто виноват?" и "Что делать?" Ответ на первый в те времена не отличался сложностью: Моргот, кто же еще! Над вторым пришлось помедитировать, пока на помощь не пришло то, что некоторые называют орэ(2), а некоторые - "внутренним голосом". Вклинившись в логическую цепочку: "орки-аллергия-много орков-так жить нельзя-что ж с ними всеми делать?" - орэ откомментировало:
       - Надо начинать с главного.
       - А кто у нас главный? - спросил лорд Маэдрос у внутреннего голоса. Он был эльфом, потому не видел ничего странного в подобного рода беседах.
       - Не "у нас", а "у них". Если начинать с орков, то...
       - Моргот?
       - Угадал! - обрадовалось орэ. Лорд Маэдрос, однако, восторгов своего внутреннего голоса не разделял:
       - Я там уже был, а толку?
       Но орэ, кажется, сочло вопрос риторическим и ушло в глубокую подсознанку.
       Лорд тяжело вздохнул. Он был эльфом, а эльфы всегда доверяют своим орэ(2), но в эту минуту лорд впервые позавидовал Людям, которым доверять всяким там орэ вовсе необязательно. Однако, с природой не поспоришь, и лорд начал собираться в странствие.
       Будучи крайне неприхотливым в быту (можно сказать - один шаг до аскетизма), лорд Маэдрос, кроме меча, взял с собой только последнее письмо друга Фингона(*), чтобы грело душу, и зажигалку, изобретенную Куруфином(**) еще перед Мерэт Адертад, чтобы при случае - мало ли? - с помощью костерка согреть так же и тело. Правда, зажигалка работала на балрожьем или драконьем огне, и со времен Браголлах ее не заправляли. (Глаурунг долго еще помнил осаду Маглоровых врат, а особенно - эльфа в асбестовом костюме и с аналогичным ведерком, свешивавшегося со стены всякий раз, как только Великий Змей Моргота оказывался в пределах досягаемости того окаянного ведерка. В итоге Глаурунг разочаровался во всем и вся, и понял, что нет правды на земле. Посему он предложил Морготу разработать "кого-нибудь летучего", дабы выяснить, нет ли правды - выше. Результатом стал Анкалагон Черный, но о нем больше ни слова не будет в этой истории).
       Лорд уже почти ушел, но вовремя вспомнил, что в дальней дороге нужно чем-то питаться. Охотиться у него получалось только в коллективе, а рыбная ловля, даже и с помощью остроги, занимает слишком много времени, а лорд здраво рассудил, что много у него точно не будет. Следовательно, нужно взять что-то с собой, но вот - что? Лорд Маэдрос подумал, а не пойти ли за советом к Берену, все же и этот ходил, и примерно туда же, но тут из глубокой подсознанки наконец-то высунулось более осведомленное орэ.
       - Семечки анарилота в меду(***), - посоветовало оно. И тут же сочувственно предупредило: - Только учти, от меда может усилиться аллергия...
       Делать нечего, лорд внял и совету, и предупреждению. Так что пришлось ему сделать последний шаг в сторону аскетизма и ограничиться семечками. А потом, не сказав никому ни слова (хорошая примета, так же проверенная опытом, правда, и не совсем лордовым), тронулся в путь.

       Сколько лорд, "как лист, носимый ветром" (1), бродил по зараженн... э.. захваченным землям, точно неизвестно, однако путь его был усеян мертвыми попугаями (3), то есть - что ж это я?! - аллергенами... то есть - орками... Словом - видно было, где он шел(с; АБС) Однако, в один, историей отмеченный день лорд Маэдрос оказался в виду Кургана Горестной Скорби, где именно в этот момент Враг Моргот вел с человеком Хурином просветительскую беседу о Замысле Единого вообще, людях в частности, и себе-любимом, по многолетней привычке. Вала и Смертный стояли на вершине кургана, а по периметру бродил отряд аллергенов. Лорд остановился под ненадежным прикрытием какой-то уцелевшей растительности, но не успел даже обдумать сложившуюся ситуацию, как вновь активизировалось орэ, оно же - внутренний голос:
       - Подойди-ка на шаг ближе, - предложило оно, и лорд, как порядочный эльф, подошел. - А теперь - еще на шаг... Ага, еще... Все, мужик, ты засветился, - удовлетворенно прокомментировало орэ, и лорду ничего не осталось, как признать его правоту: он-таки засветился. Прятаться дальше не имело смысла, потому лорд решил разбираться с проблемами по мере поступления, а точнее - наступления.
       Аллергены, похоже, были то ли новые, то ли просто - ну, совсем аллергены, так что на приближение Белого пламени отреагировали с запозданием. Моргот, увлекшийся риторическими упражнениями, так же не углядел, кто там по полю бежит, и только Хурин сообразил, что происходит что-то, не укладывающееся в сценарий. Здраво (и очень быстро!) рассудив, что любая перемена будет только к лучшему, потому что хуже уже некуда, Хурин решил оказать этому кому-то посильную помощь - проще говоря, отвлечь Моргота. Причем, именно так - проще говоря. То есть - совсем просто. Однако, для Валы такая простота оказалась хуже воровства Сильмариллов: не зря в Белерианде ходит пословица "Не пытайся плевать против ветра, перепеть Маглора и переругать хадоринга". Моргот, похоже, этой пословицы не слышал и с азартом занялся последним из трех безнадежных деяний.
       А лорд методично нейтрализовывал аллергены. И нейтрализовал.
       - Поздравляю, - отметилось орэ. И не преминуло напомнить: - А теперь уже надо начинать с Главного.
       - Это у тебя называется - начинать?! - мысленно возмутился лорд Маэдрос и посмотрел на вершину кургана. У хадоринга выходила чистая победа по очкам: Моргот исчерпал уже весь словарный запас и готовился перейти на Валарин или к рукоприкладству - по крайней мере, он взял с земли один из многочисленных мечей, лежавших там, под солнцем и осадками, уже какое-то время. Эльфийский взгляд отметил наличие ржавчины на клинке, человеческий - неправильный хват, каким не рубить, а что-нибудь отковыривать, а потом Моргот с удовольствием поломал клинок пополам. Сообразив, что в руках у Врага уже не оружие, а неизвестно что, пригодное только в очень близком бою, лорд стартовал вверх по склону, успев крикнуть Хурину: "Ноги ему держи!" (Героическая гибель Короля Нолофинвэ все же подарила нолдор некую надежду, а так же - сведения о любимых Морготовых приемах).
      ...Все окончилось довольно быстро. Над трупом Врага человек и эльф попытались пожать друг другу руки. После секундного замешательства лорд Маэдрос вложил меч в ножны, завершил рукопожатие и предложил Хурину семечек.
       - Ты извини, Высокий лорд, - смущенно ответил Хурин, - но у меня на них аллергия...
       - И у тебя? - обрадовался лорд собрату по несчастью. Он тут же высыпал семечки, которые ему самому изрядно надоели за время странствий, и даже присыпал их землей (****), на всякий случай. А потом, избавившиеся от причин своих страданий, эльф и человек медленно спустились с кургана, по пути обсуждая особенности эльфийской и человеческой аллергий...
      ...А на вершине кургана Горестной Скорби сквозь тело павшего и Падшего Валы стремительно пробивались зеленые ростки. К сожалению, столь тесный контакт неокрепших корней с Воплощенным Искажением не мог не сказаться на юной поросли, потому вместо почти невинных подсолнухов, от которых, похоже, только Хурин и чихал, на вершине кургана выросла пышная, могучая и страшно-аллергенная лебеда. И потому одни лишь эльфы могут приходит к этому кургану круглый год, а вот людям приходится отдавать дань погибшим только в холодное время года, или же - на расстоянии.

Эпилог
       На прощание лорд Маэдрос подарил Хурину зажигалку - больше ничего подходящего у него просто не было.
       - А как она работает? - спросил Хурин, вертя в руках сувенир.
       - Да боюсь, что - никак, - признался лорд, честный, как все эльфы. - Ее надо драконьим огнем заправлять, но вот - с Браголлах не заправляли...
       - Ладно, - решил Хурин, - мальцу своему отдам, пусть играется.
       - Спички детям не игрушка! - хором сказали людское и эльфийское орэ. Однако Хурин не счел предупреждение достойным внимания, а лорд Маэдрос, чуткий к значениям слов, ответил:
       - Так это и не спички, - и тоже не внял внутреннему голосу.
      ...История умалчивает, как именно Турин выяснил, чем нужно заправлять вторую реликвию Дома Хадора, однако Глаурунг до самой смерти помнил нетривиальный способ добычи драконьего огня - через брюхо.

Примечания
* - фанфик девы Нол
** - тот же фанфик
*** - светлой памяти ПТСР
**** - фанфик девы Кирдан
(1) - Квента Сильмариллион
(2) - "Заметки об орэ"
(3) - фраза сия была эпиграфом к рассказу А.Лазарчука "Священный месяц Ринь", но чья она - не помню, к сожалению...

0

53

Автор Hisimire

Финвэ Нолдоран вернулся из Мандоса с изрядно облегченной памятью.
Сначала домашние и подданные пугались, когда он не узнавал детей и путал имена жён (благо было кого спутать), но потом мудрый Арафинвэ сообщил, что с возродившимся Эльвэ в Альквалондэ была та же история, а потом синдром прошёл. Поговаривали, что для этого Тинголу пришлось выпивать с каждым из своих потомков. Причём из-за процента аданской крови несчастные потомки косели на порядок раньше прародителя. Сам Эльвэ напился в зюзю только тогда, когда один из родичей, внук Орофера кажется, явился к нему в компании гнома.

Мудрый Арафинвэ решил избрать более гуманные методы для папы. Но не придумал, какие именно, поэтому ухищрялись кто во что горазд.
Мириэль выткала гобелен с фамильным древом и повесила в одном из коридоров дворца, а Индис всё норовила кормить мужа с ложки, приговаривая «За Нельо, за Кано…» и так пока суп не кончится. Финве смущался, но запомнить тех, кто дальше сыновей, всё равно не мог. Тем паче его намедни прихлопнуло из-за угла огромным гобеленом.
Наконец Король сдался и завёл тайный свиток, куда решил записать всё, что узнавал о внуках и правнуках. Система получалась неуклюжей, зато наглядной.

Первый Дом:
Майтимо
Высокий, старший, рыжий.
Умный, честный, неженатый.
Неравнодушен к архитектуре.
Построил мне летнюю баньку. Банька подозрительно похожа на бастион.

Макалаурэ
Лицом похож на меня.
Поёт, играет на лютне, арфе, флейте, пиле со смычком.
Любит гулять. Говорят, где-то гулял две эпохи.

Тьелкормо
Шибко красивый.
Смотрит на девиц с интересом.
А они на него - с завистью.

Куруфинвэ
Постоянно путаю с Феанаро.
Характер нордический.
Умеет говорить с гномами на их языке, хотя пьёт вроде мало.

Карнистир
Валит кедр ударом с ноги.
Обижает окружающих словесно.
Учитывая кедр - хорошо, что только словесно.

Амбарусса
Точно не уверен, но кажется, его два.
Наверное, это опять какой-то эксперимент Феанаро.

Тьельперинквар
Сын кого-то из тех шести (или всё-таки семи?)
Судя по гномам вокруг, Куруфинвион.
Неравнодушен к кузнечному делу.
Сковал мне калитку. Вторую неделю подбираю к ней пароль.

Второй Дом:
Финдекано
Вплетает в косы золотые ленты.
Спасает всё, что не успело спастись само.
Не потому ли его прозвали Отважным?

Турукано
Не вплетает никакие ленты.
Чемпион Валинора по игре в прятки.
Пишет трактаты по рациональной организации пространства.

Ириссэ
Сильная, волевая женщина.
Смотрит на мужчин с интересом.
А они на неё - с завистью.

Гиль-Эстель
По ходу, звезда.
Но все говорят, что это мой праправнук Эарендиль.
Надо бы разобраться, что за дела такие...

Элронд
Сын звезды и птицы.
При этом здравый парень, надо же.
Похож на сильно поумневшего Эльве.

Третий Дом:
Финдарато
Вот это да!
Сам себе завидую, что у меня такой внук.

Ангарато и Айканаро
Жду, когда кто-нибудь из них начнёт вплетать ленты.
Тогда я начну их различать.

Артанис/Галадриэль
Очень высокая и красивая. И муж её такой.
Читает мысли. Видит будущее.
Снимает порчу, сглаз, венец безбрачия.
Я её побаиваюсь.

Келебриан
Дочь Галадриэли.
Похожа на своего отца. Это хорошо - второй Артанис Валинор бы не выдержал.
Почёму-то зовёт Майтимо и Макалаурэ свёкрами.

Элладан и Элрохир
Дети Келебриан и Элронда.
Оба откликаются на любое из двух имён.
Травят анекдоты про аданов. Ещё б я знал, кто это такие…

«Опять забыл кого-то. Вот кто тот молодец, что пятого дня сбивал с дерева яблоки копьём? А явно ведь мой отпрыск…»

+1

54

Прелесть какая, брат мой))))))

0

55

Карнистир, теперь понятно зачем Феанору нужны были близнецы)а с копьем я так понимаю был Гил-Галад?

0


Вы здесь » Лэ о Лейтиан » Библиотека » Произведения по Толкину, юмор и не только